Альберт Федорович замялся. Его умные глаза внимательно изучали мое лицо.

— Розовое и красное… одновременно… — он потер лысину. — Гм… Есть кое-что. Редкое. Очень редкое… — Он подошел к сейфу, встроенному в стену, покрутил замок. Достал небольшой ларечек. Открыл. Внутри, на черном бархате, лежало несколько камней разного размера. Они горели. Не просто розовые. Глубокие, как старая кровь, но с внутренним огнем, с перламутровыми переливами, как у только что распустившейся розы на рассвете. Истинная магия цвета!

— Рубеллит, Ваше Величество, — прошептал ювелир, почти благоговейно. — Или… рубин Цезаря. Редчайшая разновидность турмалина. Сердце камня. Сердце… — он посмотрел на меня с внезапным пониманием. — Сердце верно подсказало вам…

Рубин Цезаря. Идеально подойдет для Клеопатры, которую мне предстояло укротить. Я выбрал три небольших, но самых совершенных камешка. Три огненных слезинки дракона.

— Белое золото. Тонкое. Гибкое. И бриллианты. Мелкие. Как роса. Вот, что еще мне нужно.

Альберт Федорович, привыкший к капризам знати, лишь кивнул и начал раскладывать материалы. Но его брови полезли на лоб, когда я, отодвинув его, взял в руки инструменты. Я не спрашивал советов. Не смотрел на эскизы. Мои пальцы, привыкшие к хватке клинка и к точности магических жестов, обрели неожиданную уверенность в этом деле. В прошлых жизнях я многому успел научиться. И ювелирное ремесло не прошло мимо меня.

Я ностальгировал… Я плавил, ковал, гнул тончайшие нити белого золота, сплетая их в изящную виноградную лозу — то был символ жизни, плодородия… и силы. Каждый листик был усыпан крошечными бриллиантами, сверкавшими, как слезинки. В центр композиции, как в оправу, я вмонтировал три пылающих рубеллита. Они горели, как закат, как ее ненависть ко мне, как ее розовое платье в толпе.

Пока Альберт Федорович, забыв про усталость, ахал и лепетал что-то про гениальную композицию и руку мастера, я отлил себе еще одно простое кольцо из чистого теплого золота. На внешней стороне я выгравировал: «ВСЕ ПРОЙДЕТ». А на внутренней, скрытой от чужих глаз: «И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЕТ». Это была моя личная мантра. Мой талисман от суеты власти и общечеловеческого безумия.

Рассвет застал меня уже за полировкой. Первые лучи солнца ударили в кольцо Анны. Рубеллиты вспыхнули алым пожаром, бриллианты всколыхнули радугу. Я поднес украшение к свету. И вдруг осознал: выбор камня… эта виноградная лоза… все это — отзвук той секунды на причале, когда она, в розовом, взяла меня за руку. Маска радости, за которой пряталась остро заточенная сталь.

Неужели??? Сентиментальность? Во мне⁈

Я громко рассмеялся. Звук был резким в тишине мастерской. Альберт Федорович вздрогнул.

— Что-то не так, государь?

— Нет-нет, Альберт Федорович, — я успокоил его, все еще улыбаясь своей глупости. — Все в порядке. Просто… игра воображения.

Я уложил кольцо Анны в бархатную коробочку. Свое же золотое просто сунул во внутренний карман сюртука. Чувствуя на себе восхищенный и немного испуганный взгляд ювелира, я сказал:

— Благодарю за помощь и гостеприимство, мастер. Вы приглашены на бал по случаю моей помолвки. Можете приходить со всеми родственниками. Если пожелаете.

Его лицо расплылось в восторженной улыбке. Рыльский, дремавший в углу на стуле, мрачно кивнул одному из гвардейцев. Тот молча вручил ювелиру увесистый кошель. Плата за хлопоты. И за молчание. Мы вышли в розовеющий рассвет. Кольцо для войны с Клеопатрой было готово…

«Беседа — это когда три женщины останавливаются на углу, чтобы поговорить. Сплетня — когда одна из них уходит.»

Херб Шрайнер

Зеркало в позолоченной раме отражало женское лицо, доведенное до совершенства. София Верейская, шикарная брюнетка с волосами, которые были темнее воронова крыла, легким движением кисточки подчеркнула скулу лунной пудрой. Ее пронзительные изумрудные глаза венчали длинные ресницы. Каждое прикосновение пуховки приближало ее к нужному образу и прибавляло больше уверенности.

Дверь в будуар открылась без стука.

— Ну что, доченька? — Князь Олег Александрович Верейский вошел, тяжело ступая по персидскому ковру. Его лицо, изборожденное морщинами власти и недовольства, светилось холодным удовлетворением. — Слух пошел, как масло по горячей сковородке. Полдвора уже шепчется, что наш юный император не просто так заходил к тебе в ту памятную ночь. Что он… оставил след поживее воспоминаний.

София не повернулась, лишь встретила его взгляд в отражении. Уголки ее алых губ дрогнули в едва уловимой усмешке.

— Это хорошо, отец. Но недостаточно. — Ее голос был мелодичным, но с ледяной ноткой. — Проклятая Меньшикова уже палит из всех орудий. Весь сегодняшний бал — сплошная ода, посвященная помолвке ее рыжей мышки с Николаем. Надо ломать эту нелепость.

Верейский хмыкнул, приблизившись.

— И как ты это видишь, моя умница?

София наконец отложила кисть. Повернулась. В ее изумрудных глазах вспыхнул азарт охотницы.

— Я не сидела сложа руки. Я использовала древний и тонкий обряд. — она провела пальцем по запястью, где под кружевом манжеты скрывалась едва заметная свежая царапина. — Магическая диагностика покажет… что я лишилась невинности именно в ту ночь, когда я переступила порог его покоев. Обожаю магию лжи. Это так по-женски! И так… убедительно.

Князь Верейский замер. В его глазах мелькнуло восхищение, смешанное с тенью опасения.

— Надеюсь, эта опасная игра оправдает наши ожидания, София. Если нас разоблачат…

— Не разоблачат, — уверенно отрезала красотка. — Я еще «девочка», отец, но мои женские чары крепки. А император… — ее губы растянулись в хищной улыбке, — он и сам не помнит, что с ним было в ту ночь. Идеальная мишень. Один намек, один правильно проведенный ритуал… И он наш. Помолвка с Меньшиковой рассыпется как карточный домик. И трон… станет ближе!

Верейский тяжело положил руку ей на плечо. Его пальцы сжались почти болезненно.

— Умница. Действуй. И приручи этого щенка. Быстро и навеки. — Он развернулся и вышел так же внезапно, как и появился, оставив в воздухе шлейф дорогого табака и тяжелых планов.

София снова повернулась к зеркалу. Поправила идеальную прядь волос. Ее отражение улыбалось холодно и безжалостно. Бал приближался.

Проснулся я от того, что затекли все конечности. Я взглянул на часы, и осознание проклятого факта, что я проспал обед, меня больно ударило в самое сердце. Все-таки кормили здесь прекрасно!

Судя по косым лучам солнца, пробивавшимся сквозь тяжелые шторы, полдень давно миновал. Чертов Рыльский, чертова мастерская, чертовы переваривающиеся сердца Князей… И чего мне спокойно не сиделось⁈

Вернулся-то я еще засветло! Пришлось передать изготовленные кольца Ольге Павловне через того же Рыльского. На свое скромное золотое украшение я строил грандиозные планы… Я продолжал переживать, что регентша его «случайно» потеряет перед помолвкой.

Но вроде как, все было в порядке. Наверное… Когда капитан явился ко мне обратно, он доложил сквозь зубы: «Регентша… оценила ваш жест, государь. Она очень довольна кольцом для дочери. Сочла его знаком… искренних чувств.»

Ха! Если б она знала, какие «искренние чувства» кипят в ее будущем зяте. И в самой невесте!

Я попытался потянуться. Кости затрещали в знак протеста. Не успел я толком сообразить, что меня ожидает в преддверии вечернего ада, как в дверь громко постучали. Настырно. Без остановки. Как дятел в брачный сезон.

— Ваше Императорское Величество? Ваше Величество, простите великодушно! — раздался писклявый голос за дверью.

Я нехотя поднялся с королевского ложа, накинул шелковый халат и открыл дверь. На пороге собрался целый батальон. Возглавляла его пышная дама в грозном коричневом переднике, с мерной лентой через плечо… Как пулеметной лентой. За ней ютилась кучка перепуганных юных служанок с щетками, коробочками и какими-то зловещими инструментами.