— Ты забыл свое место, Капитан. — Я сделал шаг ему навстречу. — Или забыл, кто здесь Император? Ты требуешь? Ты? — Еще шаг. Теперь мы стояли лицом к лицу. Дыхание Рыльского, зловонное от водки и ярости, било мне в лицо.

Он рванулся за пистолетом. Лицо перекосилось в животном оскале. Но его пальцы… они вдруг одеревенели. Скованные невидимым морозом моей воли, они не слушались. Его рука замерла у пояса, подергиваясь крупной дрожью. По его мундиру заплясали солнечные зайчики — кандалы моей непрошибаемой ауры.

— Она… — хрипел он, захлебываясь собственной бессильной яростью и холодом, проникавшим в кости. — Наверняка, могла полюбить меня… А ты… убил ее… как того парня… Глеба…

— Ольга Павловна Меньшикова, — глядя ему прямо в зрачки, произнес я ледяным тоном, — умерла от последствий тяжелых ран, полученных при исполнении долга перед Империей во время трагедии в Царском Лесу. Это. Есть. Официальная. Правда. — Я сделал небольшую паузу, чтобы каждое слово могло вбиться, как гвоздь. — Единственная правда, которую услышит История и которую примет Империя. А твоя пьяная истерика, Лев Павлович, — мой голос упал до шепота, но стал острее бритвы, — оскорбляет ее память. Оскорбляет мой трон. И обрекает тебя на невзгоды. К тому же, это ты настаивал на охоте! — Я видел, как леденящий ужас смешивался в его глазах с ненавистью ко всему, но прежде всего к самому себе. — У тебя два выбора. Взять себя в руки. Протрезветь. И служить Империи под моей властью. Безоговорочно. Или… — Я чуть склонил голову. — … умереть. Прямо сейчас. Как бунтовщик и пьяный дезертир. Выбирай. И не мешкай!

Он смотрел в мои янтарные глаза — в бездну древней воли и нечеловеческой силы. Его собственная ярость гасла, смываемая леденящей волной осознания. Осознания полного поражения. Бессилия. Его плечи согнулись под невидимым грузом. Рука бессильно опустилась от пояса. Он сделал шаг назад, едва не пошатнувшись. Без слов. Без звука. Только немой ужас и отчаяние сквозили в его глазах. Он развернулся, тяжело волоча ноги, и, пошатываясь, как подкошенный дуб, вышел в темноту коридора. Капитан Смирнов вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно качнул головой, мол пусть идет. Гвардейцы выдохнули и опустили винтовки.

Я вернулся к столу. К карте. Мои пальцы снова застучали по Москве. Где-то там уже копошились крысы. Тяжесть короны давила на виски. А ведь еще впереди были публичные похороны… Тела омывали и готовили в последний путь.

Москва. Примерно то же время.

Подвал безымянного трактира был затянут сизым табачным дымом. Воздух гудел от напряженных голосов и пах дешевым самогоном и потом. На стенах висели не пивные кружки, а карты Петербурга с нанесенными красным карандашом целями. За столом, покрытым потертой клеенкой, собрались те, кто решил бросить вызов «Кровавому Императору»: Олег Верейский, одутловатый и пьяный от возбуждения; несколько купцов с хищными глазами; молодые аристократы в поношенных, но дорогих мантиях.

В центре, под коптящей лампой, стоял Арсений Луначарский. Он поправил пенсне и поднял лист бумаги. Тишина наступила мгновенная, напряженная.

— … тирания Николая, — его голос, тихий и ровный, резал дым, как нож масло, — узурпировавшего власть над еще теплым трупом законного Регента… Кровавые чистки, террор против честных слуг Империи… Удушение свобод… Все это! Проклятие монархии! Империя стонет под пятой выродка с глазами демона! — Он ударил кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули. — Народ России! Сбрось оковы страха! Временное Народное Правительство встает во главе борьбы за твои попранные права! Долой Кровавого Императора Николая! Да здравствует Свобода, Правда и Воля Народная!

— Долой! — взревел Верейский, вскакивая, его лицо пылало мщением за униженную Софию. — Да здравствует Свобода!

Крик подхватили. Купцы, опальные дворяне — все вскочили, сжав кулаки. Их глаза горели азартом и жаждой разрушения.

Луначарский поймал взгляд молодого мага в роговых очках, стоявшего у двери. Тот кивнул почти незаметно: памфлеты и агитки уже пачками сходили с подпольных станков, курьеры ждали рассвета, чтобы наводнить ими Москву.

Луначарский свернул Манифест. Поправил пенсне. В его холодных зеленых глазах не было и тени идеализма — только расчет, холодный, как сталь, и предвкушение грядущей власти.

— Завтра, господа, — произнес он четко, заглушая шум, — Москва узнает правду. А послезавтра… ее услышит вся Россия. — Он улыбнулся тонко, без тепла. — А теперь к делу. Оружие для рабочих Путиловского завода должно быть доставлено к утру. И «особый груз» для Тверского гарнизона. Генерал Брусилов ждет нашего сигнала. — Его взгляд скользнул по возбужденным лицам. — Цветы Свободы, господа, способны расцвести даже на самом гнилом болоте предательства. Поливайте их… сталью и огнем, и будет нам счастье!

Я вышел из кабинета, ощущая тяжесть век чуть ли не на плечах. Город за окнами давно спал, или делал вид, что спит. В темноте коридора, как тень, возник капитан Смирнов. Его лицо в тусклом свете настенных светильников было непроницаемо.

— Ваше Величество!

В моей руке лежало прошение Анны. Холодный, смятый листок, пропитанный отчаянием.

— Докладывайте, капитан.

— Капитан Рыльский, — голос Смирнова был ровен, но в нем звучало явное презрение, — вернулся в свои покои. Приказал принести… еще один ящик «беленькой». Стреляет из окон по воронам. Пугает дежурных.

Я посмотрел на бумагу в руке. Еще не читал. Но видел. Видел дрожащие строки, каждая была, как нерв, натянутый до предела. Видел бездну вины и ледяное желание исчезнуть. Вздох вырвался сам собой, тихий, почти неслышный. Усталость никого не щадила. Даже меня.

— Оставьте его. — Мои слова прозвучали глухо. — Поставьте надежных людей. Следите. Чтобы не навредил себе… или другим. И чтобы не покидал дворец. — Я протянул ему смятый листок. — Относительно Княжны Анны… — Пауза повисла тяжело. Отказ был прагматичен. Она — дочь регентши, знаковая фигура. Ее уход в монастырь сейчас — слабость, которую тут же используют наши враги. Но прагматизм этот был горек, как полынь. — … ее прошение отклонено. Скажите ей… что Империи в этот час испытаний нужны все ее верные дочери. Сейчас не время уходить в тень. Не время прятаться.

Смирнов взял бумагу, щелкнул каблуками.

— Слушаюсь, Ваше Величество. — Он растворился в темноте коридора бесшумно, как и появился.

Я остался один. Прислонился к холодному оконному стеклу. Где-то там, за тысячу верст, в Москве, Верейские, наверняка, сеяли семена мятежа, удобряя их ложью и сталью. Где-то в глубине дворца, в кабинете Рыльского, раздался дикий, пьяный хохот, а за ним — глухой выстрел в ночь. В моей руке пульсировало Кольцо, теплое и живое. Голос Призрака Николая прозвучал в голове, тихий и язвительный:

«Не время уходить в тень? Или ты просто не можешь отпустить еще одну жертву своего правления, Соломон? Не можешь позволить ей найти хоть какой-то покой?»

Я не ответил. В темном отражении в окне мое лицо было маской Абсолютного Монарха — непроницаемой, властной, холодной. Но глубоко в янтарных зрачках, видимых только мне и призраку в Кольце, шевелилась крошечная, едва уловимая тень. Тень сомнения. И неподъемной тяжести этого выбора.

Холодный, серый рассвет вскрыл московское небо, и из этого разреза хлынула насыщенная густая морось. Дождь забарабанил по крепкому булыжнику Соборной площади, пытаясь смыть алую россыпь брызг.

Сапог Софии Верейской скользнул по липкой луже крови. Вокруг выстроились стройные ряды «освободителей» ЛИР. Каждый из них щеголял в серой форме с кровавыми нашивками. Лица парней были напряжены, а глаза горели фанатичным блеском. Успех ночного штурма опьянял сильнее старого коньяка. Еще бы! София билась в первых рядах, многие озлобленные горожане, начитавшиеся «правильных» памфлетов и агиток, с остервенением бросились на стены замка вслед за ней. Многие поддержали истинных владетелей Московской земли — господ Верейских. Этот факт медом растекался по сознанию, наполняя сердце живительной силой! Вот она власть! И вот она — первая победа!