И мы старались брать пленных. Много пленных. Не серую солдатскую массу, а знатных и обеспеченных господ. И кого там только не было! Графы в порванных бархатных камзолах. Князья юного возраста, чьи гордые профили были искажены гримасой страха. Сыновья генералов, пытавшиеся сохранить осанку. Отпрыски фабрикантов в дорогих, но изувеченных грязью костюмах.
В эту безумную авантюру их втянул Луначарский… Кого-то удалось убедить льстивыми речами, кого-то — посулами власти, а кого-то — просто страхом перед террором. Или они просто оказались не на той стороне штыка в роковой момент.
И среди этого пестрого, перепуганного стада сверкал мой главный трофей, главная гадина… Князь Дмитрий Шуйский. Предатель с холодными глазами и душой хамелеона. Тот самый, чей удар в спину чуть не стоил мне не только маски Брусилова, но и жизни в этом юном, изможденном теле Николая. Конечно, я специально спровоцировал его, но кто же знал, что он так резко среагирует⁈
В общем, его привезли отдельно… В деревянной клетке на колесах, больше похожей на телегу для скота. Избитого до полусмерти моими специальными «инструкторами» по допросам — людьми Рябоволова, мастерами своего мрачного ремесла. Он уже не походил на гордого потомка Рюриковичей. Скорее на затравленного, больного зверя: одежда превратилась в грязные лохмотья, лицо — в сплошной кроваво-синий отек: один глаз заплыл полностью, из разбитых губ сочилась свежая кровь. Дышал он хрипло и прерывисто. Но в единственном видимом глазу еще тлела искра животного страха и ненависти.
Лагерь раскинулся на зеленой равнине. Сейчас он кипел, как муравейник, раздавленный сапогом. Тысячи людей — солдаты в серых шинелях, сгорбленные под тяжестью ранцев, рыли траншеи лопатами, возводили брустверы из огромных комьев глины, бревен, мешков с песком. Их дыхание клубилось белым паром в молоке тумана.
Маги в синих мундирах стояли группами. Они вплетали в воздух невидимые нити защитных чар, чертили посохами сложные руны отражения, ставили магические щиты, способные остановить артиллерийский снаряд или сжечь влетевшее враждебное заклинание.
Земля под ногами сотрясалась от гулких, мерных шагов паровых големов. Стальные гиганты в три человеческих роста дымились от раскаленных паровых котлов. Вместо рук у них были начищенные до ослепительного блеска орудийные стволы: короткоствольные гаубицы для разрушения укреплений. Они занимали позиции на флангах лагеря, поворачивая свои грозные «ладони» в сторону Москвы, как стражники из стали и огня.
В небе, разрывая низкие, свинцовые тучи, словно киты в небесном океане, висели боевые дирижабли Имперского флота. «Император Юрий», «Громовержец», «Святогор» — их огромные, сигарообразные корпуса, покрытые просмоленной тканью, отбрасывали на землю зловещие тени. Их гондолы, подвешенные снизу, были увешаны пулеметами и легкими скорострельными пушками. Их дула зловеще поблескивали в бледном свете луны.
У нас имелся воздушный паритет… И это был мой неоспоримый козырь. Московские фрегаты ЛИР виднелись у городских стен, но почему-то пока не торопились подниматься в воздух. Возможно, они боялись вступать в открытое противоборство с моими стальными левиафанами. Если так, то это было хорошо. Ведь страх — ценный союзник на войне.
Я стоял на небольшом, голом холме. Отсюда открывался панорамный вид: на суетливый муравейник лагеря у моих ног и на далекие, словно игрушечные, золотые купола московских церквей и теремов, на мрачные башни Кремля с их островерхими шатрами. Капитан Долохов — мой адъютант в этой гротескной пьесе — стоял в полушаге сзади и слева, как положено. Он был облачен в практичный, но хорошо сидящий офицерский мундир. Его лицо было каменной маской профессионального солдата. Но я чувствовал его взгляд на своем затылке. Оценивающий. Настороженный. Острый, как стилет. После всего увиденного… Его уверенность в том, что перед ним стоял настоящий генерал Брусилов, должна была дать трещину. Но она пока держалась. Держалась железной дисциплиной, солдатской верой в приказ или просто страхом перед необъяснимым. До поры…
— Генерал, — резкий, отрывистый голос капитана прервал мои размышления. — Пленные собраны на указанной площадке. И… князь Шуйский доставлен. Ждем ваших приказаний.
Я кивнул, продолжая смотреть на Москву. Время пришло. Время неприятного. Грязного. Но необходимого. Война — не турнир, не поединок рыцарей на честном поле. Это грязный нож в подворотне, удар ниже пояса, психологический прессинг, ломающий дух сильнее пули. Выживание государства, моего шаткого трона, моей главной миссии — очистить этот мир от Скверны, — вот что висело на чаше весов! А честь? Честь — это роскошь для мертвых. Или для проигравших. Нам она была сейчас непозволительна.
— Привести их всех. Сюда. На этот холм, — сказал я ровным, командным тоном Брусилова. — И пусть артиллерия и маги-големоводы будут в полной готовности к немедленному открытию огня по моему сигналу. Сигнал — красная ракета. Или мой личный взмах руки.
Долохов щелкнул каблуками сапог:
— Слушаюсь, ваше превосходительство!
С этими словами он развернулся и зашагал прочь, отдавая приказы подбежавшим ординарцам.
Мне предстояло сыграть, пожалуй, самую отвратительную роль за все время в этой проклятой маске Брусилова. Роль генерала, превращающегося в палача. Роль провокатора, бросающего вызов целому городу. Я глубоко вдохнул тяжелый, насыщенный воздух. Запах гари от походных кухонь и недавних боев. Запах пота десятков тысяч мужчин. Запах страха, витавший над лагерем и над пленными. Запах машинного масла и раскаленного пара от големов. Запах теплой земли и пороха. Это был запах войны. Единственно реальный запах моего нового, кровавого царства. Царства, которое я должен был удержать любой ценой.
И уже через несколько минут грянул первый акт…
Они стояли передо мной на краю холма, спиной к Москве. Человек двадцать. Молодые, старые, в порванных, запачканных грязью и кровью мундирах ЛИР или дорогих, но изувеченных дворянских костюмах. Их руки были связаны за спиной. Глаза мерцали колодцами страха, ненависти и отчаяния. За ними, чуть в стороне, под усиленной охраной, стоял Шуйский. Его поддерживали два гренадера. Князь едва держался на ногах. Роскошный кафтан висел лохмотьями. Он смотрел в землю, избегая чужих взглядов…
Напротив, за простреливаемым полем, высились стены и башни Москвы. На них, на ближних крышах, виднелись крошечные фигурки — наблюдатели, солдаты, просто горожане. Весь город смотрел. И это было очень кстати…
Я подал знак главному боевому магу моего штаба — седому бородачу с медной пластиной на затылке. Ему когда-то разворотило половину черепа… Он кивнул и поднял посох. Вокруг меня и группы пленных воздух затрепетал, сгустился, заискрился синеватым светом. Мощный магический барьер — купол из чистой силы — сформировался, защищая нас от возможного выстрела снайпера или шального заклинания. Одновременно другой маг, специалист по звуку, вплел в барьер резонирующие руны. Его посох уперся в землю.
Пора.
Я сделал шаг вперед, к самому краю барьера. Долохов тенью следовал за мной. Я почувствовал, как магия звука обволакивает мои голосовые связки, усиливая их мощь в тысячу раз. Когда я заговорил, мой голос не просто грохнул — он прокатился. Как громовая волна. Как удар колокола размером с небо. Он накрыл поле, долетел до стен, ворвался на улицы Москвы, заставляя стекла дребезжать, а людей — хвататься за уши.
— Я — ГЕНЕРАЛ АРМИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ! АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ БРУСИЛОВ!
Тишина, наступившая после этого грома, была оглушительной. На стенах замерли все фигурки.
— Я ПОКЛЯЛСЯ НА КРЕСТЕ И ЕВАНГЕЛИИ! ПОКЛЯЛСЯ ВЕЧНО СЛУЖИТЬ ВЕРЕ, ЦАРЮ И ОТЕЧЕСТВУ! СЛУЖИТЬ НАРОДУ РОССИЙСКОМУ! — Я выдерживал паузы, давая словам врезаться в сознание. — НО ВИЖУ НЫНЕ — ВЕЛИКИЙ БЕЛОКАМЕННЫЙ ГРАД МОСКВА, СЕРДЦЕ ЗЕМЛИ НАШЕЙ, ОСКВЕРНЁН! ОН В РУКАХ ПРОКЛЯТЫХ ПРЕДАТЕЛЕЙ И УЗУРПАТОРОВ! В РУКАХ СБРОДА, ИМЕНУЮЩЕГО СЕБЯ ЛИБЕРАЛЬНОЙ ИСТИННОЙ РОССИЕЙ!
Я видел, как некоторые пленные передо мной вздрогнули. Шуйский поднял голову, его единственный открытый глаз замер в ужасе. По стенам Москвы пробежал ропот.
