Сердце бешено заколотилось, леденящий страх, знакомый и ненавистный, снова сжал грудь. Питер… Горит? Атакован демонами? Но как? Что это за портал? Класса «D»? Мысль казалась чудовищной. Невозможной. Но зарево не лгало. Аура лжи и разрушения била через край, достигая даже этих святых стен.

— Видишь, дитя мое? — Спокойный, низкий голос раздался у самого плеча.

Анна от неожиданности вздрогнула. Рядом стояла Мать-Настоятельница, Валентина. Высокая, сухощавая, с лицом, изрезанным морщинами мудрости и аскетизма, но с глазами невероятно живыми, глубокими, как горные озера. Ее взгляд тоже был устремлен на багровый горизонт. В нем не было страха, лишь глубокая скорбь и непоколебимая решимость.

— Вижу, Матушка, — прошептала Анна дрожащим голосом. — Что… что это? Нападение? Прорыв?

— Прорыв, — кивнула Валентина. Ее тонкие пальцы сжимали простые деревянные четки. — Да какой мощный! Давно таких не видывала… Класс «D», как докладывают наши соглядатаи у стен столицы. Видимо, открыт намеренно и с чудовищными жертвами. В самом сердце Петербурга. Демоны рвутся в мир, искажая реальность, сея безумие и смерть.

Анна закрыла глаза, пытаясь заглушить накатывающую волну ужаса. Всплыли образы: мать, холодная и властная; Рыльский, сломленный и преданный; он… Николай… с его древними, всепонимающими янтарными глазами…

— Государь, — продолжала Валентина, ее голос оставался ровным, но в нем появилась стальная нотка, — созывает всех охотников Ордена. Он мобилизует остатки гвардии. Бросает в бой всех, кого может. Это отчаянная попытка заткнуть дыру в плотине.

Она повернулась к Анне, ее проницательный взгляд скользнул в душу.

— Но Святое Воинство… Инквизицию… он не позвал. Опасается, дитя мое. Боится усиления нашего влияния в столице в такой час. Боится, что Церковь вновь поднимет голову, как в эпоху Священных Войн, когда патриархи вершили судьбы царей. Политика. Всегда политика, даже на краю пропасти.

Валентина тяжело вздохнула…

— Но свет истинной веры, Анна Александровна, не может оставаться в стороне, когда Скверна топчет священную землю Руси и губит души православных. Не можем мы спрятаться за стенами, пока гибнут невинные!

Она сделала шаг вперед, положив сухую, теплую руку на плечо Анны. Прикосновение было удивительно твердым и ободряющим.

— Ты сильная чародейка, дитя. Сильнее многих в этих стенах. Твоя магия — дар, но и крест. Ты искала здесь покоя? Бегства? Но разве покой — это участь для такой силы? За стенами обители ты лишь погаснешь. А там, — Матушка кивнула в сторону багрового зарева, — там твоя сила нужна. Отчаянно нужна. В рядах Святой Инквизиции ты будешь не затворницей, но Воительницей Света. Там ты обретешь не иллюзорную свободу от мира, но истинную свободу действия во имя спасения. Свободу сражаться за то, что свято. Там от тебя будет польза. Реальная. Осязаемая. Ты сможешь защитить тех, кто не может защитить себя сам. Разве не этого ты всегда подсознательно желала? Не власти, не интриг, но смысла и дела?

Слова Валентины падали, как тяжелые камни, пробивая скорлупу, в которую Анна обернула свое сердце. Она вспомнила отца. Александра Белоусова. Охотника. Скромного, но сильного мага. Он погиб, закрывая прорыв класса «С» под Новгородом, когда она была еще ребенком.

Она смутно помнила его улыбку, его теплые руки, подбрасывавшие ее вверх. «Сила — это ответственность! Перед людьми. Перед миром» — любил повторять он. Мать презирала его «простонародное» занятие и за то, что он погиб, оставив ее совсем одну. Но Анна… Анна всегда тайно им гордилась. Его честностью. Его прямотой. Его готовностью отдать жизнь за других.

Жизнь за стенами монастыря — так себе перспектива… Матушка была права. Это была утопия. Побег. Показное смирение. За ним скрывалась лишь пустота и невысказанная вина. Только вот вина перед кем? Перед Глебом? Перед матерью? Перед собой?

В Инквизиции… там не нужно будет думать о будущем. О прошлом. Там будет ясная цель: сражаться, защищать. Там будет дело. Тяжелое, кровавое, но настоящее. И, возможно, в этом огне она наконец сожжет остатки той избалованной, нежной княжны, которой была когда-то.

Анна подняла голову. Ее глаза, холодно-голубые, как зимний лед, встретились с мудрым взором Валентины. В них не было больше паники. Была решимость. Холодная, отточенная, как лезвие.

— Я согласна, Матушка, — сказала она тихо, но твердо. — Что я должна сделать?

Тень одобрительной улыбки тронула сухие губы Настоятельницы.

— Это правильно, дитя. Праведный путь. Иди за мной.

Она повела Анну не вглубь кельи, не в трапезную, а через тихие монастырские дворики прямо в древний, полутемный деревянный храм. Воздух здесь был густ от запаха ладана и вековой камфоры. Лики святых смотрели со стен строго и скорбно. Перед высоким иконостасом, в мерцающем свете сотен свечей, Валентина остановилась. Она взяла Анну за руки. Ее ладони были шершавыми, но сильными.

— Повторяй за мной, воин Христа, — голос Матушки зазвучал торжественно, заполняя пространство храма. — Клянусь пред ликом Господа нашего и всех Святых Его Угодников…

Анна повторяла. Слова клятвы падали с ее губ, тяжелые, как камни, обжигающие, как пламя. Клятва — сражаться против Скверны во всех ее проявлениях. Клятва — защищать слабых и невинных. Клятва — не щадить ни себя, ни врага во имя Веры и Спасения. Клятва — подчиняться уставу и старшим в рати Христовой. В ее груди что-то сжималось и в то же время освобождалось. Это был разрыв старой жизни и рождение новой.

После клятвы Валентина сняла с шеи простой серебряный крест на грубой веревке и возложила его Анне. Крест был теплым от ее тела. Затем она подала ей сверток из грубой ткани.

— Это твое облачение и оружие, сестра Анна. Простое, но надежное. А это, — она ткнула пальцем в руку девушки, где лежал крестик с тонким, почти невесомым распятием, — твой связующий артефакт. Через него ты сможешь слышать приказы старших по чину, докладывать о ситуации и чувствовать присутствие сестер и братьев по оружию. Первый отряд инквизиторов уже выдвинулся к стенам Петербурга. Следуй за ними. И да хранит тебя Господь и Святой Георгий Победоносец в грядущей сече!

Анна крепко сжала холодное серебро креста, затем посмотрела на Валентину, на тихий храм, на мерцающие лики. Покой оставался здесь. Ее путь лежал обратно — в ад. Но тем не менее она с благодарностью склонила голову.

— Благодарю, Матушка.

И, не оглядываясь, вышла из храма. Навстречу багровому зареву и вою демонов. Обратно — в Питер. Но уже совсем другая.

Зимний дворец больше не был символом имперского величия. Он превратился в гигантский, дышащий болью и отчаянием лазарет-штаб. Воздух гудел от голосов — приказов, докладов, стонов раненых, принесенных с передовой. Запах пороха, крови, пота, лекарств и страха висел тяжелым одеялом. По мраморным коридорам сновали гонцы. Офицеры с помятыми, закопченными мундирами тыкали пальцами в огромные, разложенные на столах карты города, изрезанные линиями фронтов и зловещими красными пятнами — зонами заражения Скверной. Половина Петербурга пылала в аду демонического прорыва. Половину еще удерживали — ценой невероятных усилий, ценой рек крови.

В центре этого хаоса, в бывшей приемной, превращенной в импровизированный командный пункт, стоял Николай. Тело, созданное Соломоном, стремительно увядало. Он чувствовал каждую трещину в этой искусственной плоти, каждое напряжение. Оно было фарфоровой куклой под невероятным прессом.

Но доппельгангер еще держался. Держался благодаря невидимым, но ощутимым щупальцам энергии, тянущимся из Кольца Соломона. Держался благодаря тихому, но настойчивому голосу Мак, звучавшему прямо в его сознании: «Держись, Николенька! Держись! Я подзаряжу, если что! Главное — не кисни!». И держался благодаря человеку, стоявшему чуть позади, в тени колонны.

Рябоволов. Его лицо сделалось еще более аскетичным и осунувшимся, чем обычно. Темные круги под пронзительно-синими глазами говорили о таких же бессонных сутках. Протез его правой руки временами непроизвольно подрагивал. Но его ум оставался острым, а голос — спокойным и властным.