– Александр, – тихо сказала мама, ставя перед Петей тарелку. Ее лицо было бледным. – Он и так волнуется…

– Он уже взрослый, Елена, – холодно парировал отец. – И должен учиться справляться с любым волнением. – Он перевел взгляд на Петю. – Ты показал хороший потенциал. Теперь его нужно реализовать.

Петя кивнул, ощущая, как стены родного дома, которые всегда были его крепостью, вдруг начали давить.

– Я… я постараюсь, – сказал он, и голос его прозвучал чуть тише, чем хотелось.

– «Постараюсь» – слово неудачника, – поправил его отец. – Нужно «сделать». В нашей семье всегда делали. Дед основал клинику с нуля. Я вывел ее на высокий уровень. Твой… – он запнулся, едва не произнеся имя, которого в этом доме больше не существовало. – Теперь твоя очередь. В своей сфере. Не подведи.

Мама ничего не сказала, лишь беззвучно сжала салфетку в руке.

Когда Петя, сославшись на усталость, поднялся к себе, в комнате уже стемнело. Он не стал включать свет, плюхнулся на кровать и уставился в потолок. Паника, которую он сдерживал весь вечер, начала подступать комом к горлу. Учащенное сердцебиение, холодные ладони. Что, если он не справится? Что, если его выгонят из команды после первой же недели? Он представил не гнев, а холодное, разочарованное молчание отца. Тот взгляд, который он видел после отъезда Лени, но теперь направленный на него. «И этот не оправдал надежд».

Телефон вибрировал на тумбочке. Он посмотрел на экран.

Он рассмеялся, и ком в горле немного ослаб.

Петя усмехнулся.

Внезапно раздался резкий, не терпящий возражений стук в дверь.

– Войдите, – глухо сказал Петя.

Дверь открылась. В комнате, озаренной лишь светом уличного фонаря, стоял отец.

– Все упаковал? – спросил он, окидывая взглядом комнату.

– Практически.

Отец подошел к столу, взял в руки контракт.

– Завтра начинается настоящая работа, Петр. Все, что было до этого, – подготовка. – Он положил бумаги обратно. – Ты теперь часть системы. Система требует дисциплины, отдачи и результата. Я рад, что ты нашел в себе амбиции. В нашей семье это ценится. И теперь эти амбиции нужно оправдать.

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым.

– Не дай им себя сломать. Там, в Ростове. И не отвлекайся. Ни на что. Фокус. Понимаешь? Только фокус на цели.

– Понимаю, – тихо ответил Петя.

– Отлично. – Отец кивнул и направился к выходу. На пороге он обернулся. – И, Петр… Не забывай, кто ты. И что ты теперь представляешь. И да, к тебе там гости. Этот твой… друг.

Раздался еще один стук, на этот раз быстрый и ритмичный, отец открыл дверь, пропуская Волкова.

В руке он держал огромный пакет с чипсами и сухариками.

– Принес приданое для нашей новой жизни! – объявил Ромка, вваливаясь в комнату. – Это стратегический запас. – Он ткнул пальцем в пакет.

Петя смотрел на эту абсурдную картину, и напряжение понемногу начало отступать.

– Ты же понимаешь, что нам все это нельзя?

– Ну, никто же не узнает об этом! – парировал Рома.

Петя не выдержал и рассмеялся. Настоящим, громким смехом.

– А зачем нам это все тащить с собой? В Ростове, что, чипсов и сухариков не существует?

– Об этом я не подумал! – Рома развалился в кресле. – И вообще, я хотел притащить с собой надувной матрас на случай, если кровать в моей комнате будет неудобной, но мама не дала. Ну ладно. Как ты, кстати? Готов к суровой правде жизни в «Драконах»?

– К «Драконам» я готов, а вот к тому, что мне целый год придется жить с тобой в одной квартире, – не очень.

– Я знал, что ты в восторге, просто скрываешь это, – заржал Волков.

Проводив Рому, Петя наконец лег в кровать. Он взял телефон. Высветилось уведомление о двух новых сообщениях.

И второе.

Он ответил Кате.

На сообщение Лени он не ответил. Но и не удалил его. Впервые за пять лет он оставил его в истории чата.

Тот вечер врезался в память Пети навсегда, словно шрам, который ноет при смене погоды. Не потому, что был каким-то особым, – напротив, все началось как самый обычный семейный ужин в их просторной, пахнущей дорогим кофе и антисептиком квартире. Четырнадцатилетний Петя, тогда еще нескладный, резко вытянувшийся подросток, только что вернулся с тренировки. Мышцы приятно ныли, в ушах стоял гул зала, а в кармане лежала записка от Кати – коряво нарисованное сердце, пронзенное баскетбольным мячом. Он млел от счастья, чувствуя себя на вершине мира.

В столовой пахло томленой говядиной с черносливом – маминым фирменным блюдом, которое она готовила только по особым случаям. За столом из темного дуба под массивной хрустальной люстрой сидели родители и Леня. Старший брат, двадцатилетний красавец-отличник, живая гордость семьи, только что вернулся с летней практики из престижной клиники в Вене. Он вел себя как-то тише и задумчивее обычного, но отец, Александр Сергеевич, этого, казалось, не замечал, излучая свое обычное деловое довольство.

– Так, Леня, – отец отложил внушительную серебряную вилку и откинулся на спинку стула, его взгляд остановился на старшем сыне. – Пока ты гонял по венским больницам, я кое-что обдумал. Профессор Бергман из университета Берна [3]не просто светило в области челюстно-лицевой хирургии. Он – гуру. Его методики – это будущее. У меня там есть кое-какие связи, старые долги. Думаю, в следующем году можно будет организовать твое участие в его исследовательской программе. Год там – и двери университета для тебя открыты. Отучишься, я подкоплю деньжат, и ты станешь лицом нашей стоматологии в Европе.

Он говорил с тем особенным, редким блеском в глазах, который появлялся, только когда речь заходила о будущем Лени. Это была не просто родительская гордость. Это была гордость архитектора, видящего, как его главный, самый амбициозный проект обретает идеальные формы. Продолжение династии. Петя, краем глаза наблюдавший за этой сценой, бесшумно скользнул на свое место, стараясь не скрипеть стулом.

Леня не поднял взгляд от тарелки, где он аккуратно, с хирургической точностью, разделывал мясо.

– Пап, мам, – сказал он тихо, но с такой сталью в голосе, что воздух в комнате будто сгустился. – Мне нужно вам кое-что сказать. Важное.

В его интонации прозвучала такая несвойственная ему тревожная нота, что все замолчали. Даже Петя, обычно погруженный в свои мысли об игре, оторвался от тарелки, насторожившись.

– Я… я не поеду в Швейцарию, – продолжил Леня. Его длинные, тонкие пальцы – «руки пианиста», как всегда называл их отец, – сжали край салфетки так, что суставы побелели. – И… я ухожу из медицинского. Совсем.

В столовой воцарилась та тишина, что бывает в операционной в момент, когда все идет не по плану. Гулкая, давящая, полная невысказанного ужаса тишина.

– Что? – единственное слово, вырвавшееся у отца, прозвучало тихо, но с такой силой, что Петя вздрогнул. – Что ты сказал?

– Пока я был в Европе… я встретил там одного человека. – Леня заставил себя поднять глаза на отца, и Петя впервые увидел в их привычно ясной, уверенной глубине не детский страх, а взрослую, выстраданную решимость. – Он не врач. Он… художник. Из Токио. Он преподавал там, в Вене, короткий курс японской каллиграфии. – Леня сделал паузу, с трудом глотая воздух, словно слова были для него битым стеклом. – Я провел с ним всего несколько дней. Мы говорили об искусстве… И я понял… понял, что всю свою предыдущую жизнь занимался не своим делом. Я не хочу быть врачом. Не могу. Я хочу учиться. Учиться у него. В Японии. Я подал документы в школу искусств в Киото.