Петя онемел. Он уставился на брата, не веря своим ушам. Леня? Его брат-гений, который в десять лет собирал скелет человека из папье-маше, который в шестнадцать цитировал на латыни анатомические атласы? Каллиграфия? Япония? Это звучало так же нелепо и фантастично, как если бы он объявил о своем решении стать космонавтом.

– Ленечка… ты… это шутка? – Голос матери дрогнул; ее лицо, обычно такое спокойное и умиротворенное, исказилось маской неподдельного ужаса.

– Нет, мам. Я никогда не был так серьезен, – Леня покачал головой, и его взгляд, блуждавший по их лицам, был полон боли, но и странного облегчения. – Врач – это не я. Это та роль, которую мне приходилось играть для вас. Всю жизнь. И я так больше не могу.

Александр Сергеевич медленно, с нечеловеческим усилием поднялся из-за стола. Казалось, он вырос на полметра, а воздух вокруг него раскалился. Лицо его превратилось в каменную маску, сквозь которую проглядывала лишь одна эмоция – всесокрушающий гнев.

– Повтори, – прошипел он, – Я не расслышал.

– Я ухожу из медицины. Я уезжаю в Японию. Учиться каллиграфии. – Леня тоже встал, его стул с грохотом отъехал назад.

Он был бледен, но держался прямо, принимая удар, лишь трясущиеся руки выдавали ураган, бушующий внутри него, и каштановая челка упала на глаза.

– В ЯПОНИЮ?! – рев отца оглушил его; казалось, задрожали даже хрустальные подвески люстры. – К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ, ЧТОБЫ ПАЛОЧКИ ДЛЯ ЕДЫ ВОДИТЬ ПО БУМАГЕ?! КАЛЛИГРАФИЯ?! Это твой ВЕЛИКИЙ ПЛАН?! Ты, с твоим умом, с твоими данными, с твоим БУДУЩИМ… Ты все это, все, что мы строили… ты предаешь ради каких-то закорючек?!

Лицо отца покраснело, его верхняя губа дергалась, обнажая ровные белые виниры.

– Это моя жизнь, пап! – вскричал Леня, и его голос, сорвавшийся на высокой ноте, был полон отчаяния. – Я всю жизнь, с самого детства, делал только то, что вы от меня ждали! Я был вашим идеальным сыном! А чего я хочу? Вы когда-нибудь спрашивали? Я ненавижу больницу! Меня тошнит от этого запаха антисептика и страха в глазах пациентов! Я хочу создавать красоту! Понимаете вы это? Я ХОЧУ РИСОВАТЬ!

– КРАСОТУ?! – Отец с силой ударил кулаком по столу. Массивная дубовая столешница содрогнулась, тарелки подпрыгнули и зазвенели, нож со звоном упал на пол. – Красота тебя прокормит? Красота даст тебе ИМЯ? Или ты думаешь, я буду содержать тебя до седых волос, пока ты будешь выводить свои каракули?! Ты опозоришь нашу фамилию! «Сын Краснова, того самого, бросил медицину и малюет иероглифы»! Да над нами весь город, все наши коллеги, все, перед кем я всю жизнь держал марку, смеяться будут!

– Пусть смеются! – Леня был бледен как полотно, слезы наконец вырвались наружу и потекли по его щекам, но он не отводил взгляда. – По крайней мере, я буду делать то, что люблю! Я буду дышать!

– Любишь? Ты не знаешь, что такое любить! Любить – это нести ответственность! Это продолжать дело, которое начал твой дед! Это оправдывать надежды, которые в тебя вложили! А ты… ты просто испуганный мальчишка! Трус! Бежишь от ответственности на другой конец света, прячешься за спину какого-то японского бродяги!

– Александр, умоляю тебя, успокойся! – вскрикнула мать, ее лицо было залито слезами, она вцепилась в рукав отцовского пуловера. – Давайте поговорим спокойно! Леня, сынок, одумайся!

– Молчи, Елена! – Отец резко дернул руку, не глядя на нее. – Это ты его так разбаловала! Вечно твердила «не дави на него», «у него свой путь»! Видишь, к чему твой путь привел? К предательству!

Он снова взглянул на Леню, желваки на его скулах дернулись.

– Ты сделал свой выбор. Но знай. С сегодняшнего дня… у меня один сын. – Отец медленно перевел взгляд своих голубых, ледяных, как Северный океан, глаз на Петю.

Леня стоял, дрожа всем телом, как в лихорадке. Слезы оставляли блестящие дорожки на щеках, но он не вытирал их.

– Хорошо, – прошептал брат, и в этом шепоте отозвалась вся бездна его отчаяния. – Я уйду.

Он развернулся и, почти не глядя по сторонам, вышел из столовой. Шаги его отдавались эхом в парадной. Через несколько минут сверху донесся звук захлопнувшейся двери его комнаты, а вскоре после – громкий, финальный хлопок входной двери.

Тишина. Разбитая тарелка на полу. Рыдающая, уничтоженная мать. Отец, тяжело дыша, смотревший в пустоту, и его внезапно ссутулившиеся могучие плечи. Четырнадцатилетний Петр понял лишь одно: мир, каким он его знал, только что перевернулся с ног на голову.

Леня уехал насовсем. Он не пришел попрощаться, не оставил записок. Просто исчез, оставив после себя зияющую пустоту, которая будет ощущаться в этом доме годами. Через неделю отец, не глядя ни на кого, убрал все Ленины фотографии из гостиной и столовой. «Чтобы не расстраивать мать», – сухо сказал он.

Петя больше никогда не упоминал имя брата в стенах этого дома. А когда через год на его телефон пришло первое сообщение от Лени – короткое: «Привет, как ты?» – он его проигнорировал. Ответить означало предать родителей. Предать отца, который, несмотря на всю свою суровость, теперь смотрел на него не снисходительно, а с надеждой. Пусть и надеждой другого свойства – не на белый халат и скальпель, а на баскетбольную форму и грамоты, развешанные на стенах. И Петя знал, что потерять эту надежду – значит повторить судьбу Лени. Стать предателем.

В квартире пахло кормом для хомяков и чем-то сладковатым: мама, видимо, опять принесла из магазина лакомства для бездомных кошек, которых она подкармливала. Катя сидела на кухне с чашкой остывшего чая, а за окном медленно угасал очередной августовский день. Последний день, когда Петя еще был здесь.

– Катюш, ну чего ты уставилась в одну точку? – Мама поставила на стол тарелку с только что разогретыми пирожками. Ее руки, привыкшие копаться в кормах и переносить клетки с птицами, без дела перебирали край фартука с веселым рисунком котиков. Изображения котов вообще были развешаны по всему дому. – Документы-то подала? Все в порядке?

– Подала, – ответила Катя, и это слово показалось ей чужим. Оно было тяжелым, как гиря. – Все в порядке.

– Ну слава богу! – Мама выдохнула с таким облегчением, будто дочь только что избежала страшной опасности. Она села напротив, смотря на Катю пронзительным, немного тревожным взглядом, который та знала с детства. – Видишь, а ты переживала. Поступила в академию, скоро начнешь работать с детьми… Все складывается как нельзя лучше. Стабильно, надежно.

«Стабильно. Надежно». Эти слова в ее устах звучали как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Катя наблюдала за ее руками – сильными, жилистыми, с облупившимся лаком на ногтях. Руками, целый день таскавшими мешки с наполнителем и оцарапанными игуаной, которую в магазин принес не справившийся с ней хозяин. Для Светланы «стабильно» было высшим благом. Понятный график, пусть и небольшая, но гарантированная зарплата, уверенность в завтрашнем дне. Все, чего ей так не хватало в одиночестве, после того как отец ушел из семьи, когда Кате было пять.

– Мам, а ты не жалеешь, что не сменила работу? Не открыла, не знаю, свой питомник? – спросила Катя, сама не зная зачем.

Мать посмотрела на нее с искренним удивлением.

– О чем ты? У меня хорошая работа. Я среди животных, добрая хозяйка, коллектив как семья. Чего еще желать? – Она отломила кусочек пирожка. – Ты вот сейчас правильный выбор сделала. Гимнастика – это прекрасно, пока ты молодая. А потом что? Травмы, нестабильность… А так – диплом педагога, работа с детьми. Это на всю жизнь. И для семьи время останется.

Для семьи. Она уже видела Катю замужем, с двумя детьми, работающей в какой-нибудь уютной секции три раза в неделю. Идеальная картинка. В ней не было места ночным тренировкам до изнеможения, не было места адреналину перед выходом на ковер, не было места горькому вкусу поражения и пьянящему восторгу победы. В ней было только «стабильно» и «надежно».

– Я просто… не уверена, что это именно то, чего я хочу, – осторожно сказала Катя.