Мама нахмурилась.

– Катюша, желания – это для богатых. У нас с тобой нет папы, который мог бы содержать нас, пока ты будешь искать себя, как у Петьки твоего. У нас есть реальность. И в реальности нужно иметь профессию. Ты же сама говорила, что устала от гимнастики, что не видишь в ней будущего, что хочешь стать тренером, что так правильно… Вот ты и нашла будущее. Я тобой горжусь, дочка. Ты приняла взрослое решение.

Катя опустила глаза. Как объяснить, что усталость – это не то же самое, что отсутствие любви? Что можно ненавидеть изматывающие тренировки и при этом обожать сам полет, сам момент, когда тело слушается тебя безоговорочно? Что можно бояться будущего в большом спорте и при этом чувствовать себя предательницей, покидая его?

Она вспомнила свой последний серьезный чемпионат. Катя заняла третье место. Не провал, но и не победа. Ирина Викторовна тогда сказала: «Морозова, тебе бы еще годик, поднажать – и могла бы на России побороться». Но того года у Кати уже не было. Не было сил. Не осталось той всепоглощающей страсти, которая заставляет просыпаться в пять утра и идти на тренировку с горящими глазами. Огонь погас, явив после себя лишь тлеющую усталость и пустоту.

И тогда появился этот «разумный вариант». Педагогика. Работа с детьми. То, что одобряла мама. То, что считала правильным Ирина Викторовна. То, что выглядело логичным завершением спортивной карьеры. Все были за. Кроме нее самой, хотя она отчаянно пыталась убедить себя в обратном.

В своей комнате Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь все еще висели ее старые плакаты с гимнастками, на полке пылились кубки. Мастер спорта. Когда-то эти слова звучали для нее как магия. Они открывали двери. А теперь… теперь были просто констатацией факта. Факта, который остался в прошлом.

Катя взяла в руки свою самую первую медаль. За третье место на городских соревнованиях. Ей было девять лет. Она тогда плакала от досады, что не стала первой. А сейчас смотрела на эту дешевую металлическую болванку, и слезы снова подступали к горлу, но уже от другого. От понимания, что та девочка, готовая биться до последнего за каждую десятую балла, куда-то исчезла. Ее место заняла она – взрослая, уставшая, выбравшая «разумный вариант».

На столе лежала распечатка с сайта академии – учебный план, список предметов. «Педагогика», «Психология», «Теория и методика обучения базовым видам спорта». Сухие, безжизненные слова. Ничего общего с поэзией движения, с языком тела, который она знала с шести лет.

Катя достала телефон.

Ей нужно было услышать его голос. Только он понимал. Он всегда понимал.

Центральная набережная. Не парадная, отреставрированная часть, а та, что была дальше, ближе к грузовым портам. Там стояло заброшенное здание речного вокзала, поросшее диким виноградом, а у воды лежали огромные, отполированные волнами гранитные валуны. Их место. Место, где в четырнадцать они впервые поцеловались, украдкой, волнуясь, что кто-то увидит. Место, где он признался, что ему прислали оффер «Драконы». Место, где она плакала после своей первой серьезной травмы, а он просто молча сидел рядом, держа ее за руку.

Катя спустилась по крутой, известной только им тропинке. Петя уже был тут. Сидел на самом большом валуне, свесив ноги почти к самой воде, и смотрел на огни города, дрожащие в темной воде Волги. Она подошла и села рядом. Их плечи соприкоснулись. Он не смотрел на нее, просто протянул руку, и она вложила свою ладонь в его. Пальцы его сжались – большие, теплые, сильные, знакомые до боли.

– Ну что, Морозова, – сказал он тихо, глядя на отражение огней в воде. – Остаешься тут одна.

– Да, – выдохнула Катя. – Остаюсь. А ты уезжаешь. К своим «Драконам».

Он молчал. Они оба смотрели на воду. Где-то там, за поворотом реки, был их зал «Оникс», их «Юность», их школа, дворы. Вся их жизнь.

– Мне Ирина Викторовна предложила стать тренером у малышей, я не сказала тебе… – пробормотала Катя, смахнув покатившуюся слезу.

– И что? – Петя повернулся к ней, его глаза, отражавшие огни, блестели.

– Не знаю. Сказала, что подумаю. Боюсь, что… что буду смотреть на них и видеть себя. Ту, которая могла бы больше. А теперь будет учить их просто… красиво двигаться.

– А разве это плохо? – Он задал вопрос так просто, словно ответ лежал на поверхности. – Учить их красиво двигаться? Может, для кого-то из них это и будет самым главным. Не кубок, не медаль. А просто радость от того, что у тебя получается сальто. Или что лента слушается.

Она молча смотрела на воду, поглаживая его шершавую ладонь большим пальцем.

– А ты не боишься? – прервала затянувшееся молчание Катя. – Не боишься, что не получится?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

– До чертиков. – Петя отвел взгляд. – Говорят, у них там жесткий тренер. Чуть что – вон из команды. Но все хотят туда попасть. И отец доволен. Говорит, это правильный подход. Максимальная эффективность.

Катя сжала его руку сильнее. Знала, что для него значил этот «правильный подход».

– А чего ты хочешь?

Он долго молчал. Вода тихо плескалась о камни.

– Хочу играть, – наконец сказал Петя, и в его голосе послышалась та самая детская, чистая нота. – Просто играть. Чувствовать мяч. Слышать, как он входит в кольцо. Ощущать, как команда работает как единый организм. Вот и все. А вместо этого я думаю о контракте, о показателях, о том, что я «инвестиция»… – Он скривился.

– Знаешь, что я сегодня поняла? – сказала Катя, глядя на его профиль. – Что мы оба пытаемся жить по чужому сценарию. Ты – для отца. Я – для мамы. Потому что это кажется безопасным. Потому что так «надо».

– А как надо по-нашему? – повернулся он к ней. Его лицо было совсем близко.

– Не знаю, – честно призналась она. – Но, может, не надо пытаться сразу написать весь сценарий? Может, хватит просто знать, что мы… что мы вместе пишем его. Несмотря ни на что.

– Нас разделит большое расстояние, – помолчав, произнес Петя.

– Ну и что? – Катя подняла подбородок. – Ты же с центра с закрытыми глазами попадаешь. А тут всего-то – несколько сотен километров. С открытыми глазами справишься.

Катя ткнула его пальцем в грудь, туда, где часто-часто билось сердце. Он улыбнулся. Настоящей, не вымученной улыбкой.

– А ты? Справишься тут одна? С академией, с детьми, с… с этим всем? – Петя обвел рукой горизонт, вмещающий всю ее новую, незнакомую жизнь.

Справится ли она? Будут ли гореть глаза, когда она начнет учить девочку правильно держать ленту? Или будет видеть в ней лишь тень себя самой, той, что не смогла? Кате было страшно. Очень страшно. Конечно, они станут общаться каждый день и Петя будет рядом, но онлайн. Разве это одно и то же, если ты не можешь прибежать и скрыться от всех невзгод в сильных руках?

– Справлюсь, – сказала Катя, проглотив комок. – Всем расскажу, какой у меня крутой парень в Ростове. Как он с теми самыми «Драконами» всех побеждает. Буду хвастаться.

– Только честно, – он рассмеялся. – Если буду лажать – не ругай.

– Обязательно буду ругать! – она толкнула его плечом. – И требовать отработать. Как всегда.

Петя обнял ее. Крепко, прижимая к себе, и его сердце билось где-то под ее щекой.

– Я буду скучать, – прошептал он ей в волосы.

– Я тоже.

– Катя?

– Да?

– Все у нас получится. Я обещаю.

Они не говорили «навсегда». Они не строили воздушных замков. А просто сидели, обнявшись, на холодных камнях у воды, под звездным небом.

А внизу текла Волга, огромная и темная.

Петя перевернул подушку на прохладную сторону и снова посмотрел на телефон. Напечатал: «Спишь?» – и стер. Напечатал: «Как думаешь, я справлюсь?» – и стер. Напечатал: «Просто не знаю, как заснуть без твоего голоса» – и стер.