— И как же мы его узнаем? — улыбнулась Софья Файнштейн.

— Не беспокойтесь, когда убийца попытается на меня напасть, вы его увидите своими собственными глазами, — буркнул я и у меня тут же «засосало под ложечкой». Ведь в отличие от своего противника, я второго шанса не имел.

— И вам не страшно? — спросил Чванов.

— Только дурак ничего не боится, — пожал я плечами. — Однако этого мерзавца обязательно нужно остановить, пока ещё кто-то не пострадал.

— Володя не дури! — выкрикнул я, когда Высоцкий пулей выскочил из малой студии звукозаписи.

С Владимиром Семёновичем мы договорились, что я помогу записать его первую пластинку. И вот во вторник 6-го октября 1964 года он с гитарой наперевес пришёл в Дом звукозаписи фирмы «Мелодия», который располагался на улице Станкевича в Англиканской церкви. Кстати, именно здесь были увековечены многие шлягеры оттепельных 60-х годов.

Правда перед тем, как скомандовать: «Тишина в студии! Запись!», я, Нонна и музыканты из «Поющих гитар», с которыми мы писали пластинку, присели послушать актуальный репертуар Высоцкого. Нужно же было решить — какие композиции войдут в первый альбом, а какие нет. И вдруг оказалось, что кроме «Коней привередливых» и «Песни о друге» у будущего кумира миллионов другого хорошего материала просто нет. Имелись неплохие вещицы для определённой аудитории: «Большой каретный» и «Тот, кто раньше с нею был». Но выходить с этими песнями на широкую публику было не солидно. Поэтому Владимир Семёнович вспылил и, с гордо поднятой головой и уязвлённым самолюбием, бросился на утёк.

— Володя, остановись, поговорим! — прокричал я. — И хватит вести себя как ребёнок! У тебя уже две жены!

Однако будущий кумир резко свернул за угол второго этажа и тут же застучали его торопливые шаги по лестнице на первый этаж.

— Обходи Высоцкого с тыла! — рявкнул я музыкантам из «Поющих гитар», показав им рукой, чтобы они пробежались по другой лестнице. — Нонна, за мной! — гаркнул я и первым рванул в погоню.

Путь до поворота на лестницу я проделал за три секунды. И уже на лестничной площадке, словно какой-то дворовый пацан, запрыгнул на перила и махом скатился вниз. Благодаря чему чуть-чуть не ухватил Высоцкого за рукав. Но этот мой фортель будущего кумира миллионов только раззадорил. И теперь он уже мелькал пятками, как на уроке физкультуры.

— Закройте дверь! — завопил я. — У нас музыкант взбесился!

И сторож действительно захлопнул на засов дверь, что вела в тамбур. Возможно, в студии звукозаписи порой горели и не такие страсти.

— Володенька, ты всё не так понял! — высоким голоском прокричала за моей спиной Нонна. — Подожди!

Наконец, Высоцкий остановился. Путь на улицу ему преградил сторож с метлой, из другого конца коридора выбежали Анатолий Васильев и Женя Броневицкий. Ну а с этой стороны напирал я и Нонна.

— Отойди, Феллини, — проревел Владимир Семёнович. — С этого дня, ты мне больше не друг и не враг, а так. За «Гамлета», конечно, спасибо. Но больше я с тобой даже за один большой стол не сяду.

— Так дела не делаются, — пробурчал я примирительно. — Предлагаю забыть на время про диск-гигант и остановиться на маленьком миньоне. Давай запишем на него «Коней» и «Песню о друге».

— И добьём нашей вещицей на стихи Есенина «Гой ты, Русь, моя родная», — предложил Васильев. — Твой вокал, Володь, идеально ложиться на эти строчки.

— Володенька, это отличное предложение, — поддакнула Нонна. — Такую пластинку с руками оторвут. А «со мною нож, решил я что ж, меня так просто не возьмёшь» худсовет не пропустит.

Мы практически вплотную подошли к будущему кумиру миллионов. Высоцкий же криво усмехнулся, прокашлялся и вдруг закричал:

— Разошлись! Зашибу!

Этот хрип загнанного зверя стал сигналом к стремительной атаке. Я, Васильев и Броневицкий разом схватили Высоцкого за руки и повалили на пол.

— Не ушибите парня, — забеспокоился сторож.

— Ничё-ничё, — усмехнулся я и внезапно для себя пропел четверостишие из будущей юмористической песни Владимира Семёновича, — И бледнел я на кухне с разбитым лицом, / Делал вид, что пошёл на попятную — / «Развяжите! — кричал, — да и дело с концом!» — / Развязали, но вилки попрятали.

— Всё равно зашибу, — рыкнул Владимир Семёнович, однако уже через десять секунд он перестал вырываться и, улыбнувшись, сказал, — ладно, уговорили на миньон. Кстати, неплохая строка. Это из какой же песни? Кто так поёт?

— Кому положено, тот и поёт, — буркнул я и попросил будущего кумира всего Советского союза больше не держать. — Пройдёт время, Володя, и через пару лет ты напишешь просто гениальные вещи и поймёшь нашу сегодняшнюю правоту. Всё, физкультминутка окончена, пошли работать.

Уже поздно вечером после тяжелейшей, нудной и кропотливой работы в студии звукозаписи меня чуть ли не насильно вытащили на светскую тусовку. Самое смешное, что почти всю одежду перед этим вояжем я отдал в стирку. Но коль тусовка устраивалась для самой модной и продвинутой молодёжи Москвы, как сказал Сава Крамаров, то я решил удивить гостей несколько иным взглядом на моду и стиль. Так мятые брюки из чемодана моими усилиями превратились в ещё более мятую вещь. А свою старую застиранную футболку, предназначенную для дома, я так изрезал ножницами, что она стала представлять из себя решето. Ну и чтоб не выглядеть как босяк или как поэт Иван Бездомный, который ловил нечистую силу на Патриарших прудах, сверху я надел новенький дорогой кожаный пиджак. И надо сказать, что моя персона на вечеринке в художественной мастерской Льва Збарского пользовалась повышенным интересом.

— Интересный костюм, — буркнул хозяин тусовки, 33-летний высокий, статный парень с характерными еврейскими немного навыкате глазами. — Кто модельер?

— Ясное дело, Пьер Карден, — хмыкнул я. — Мятые брюки в Париже — это, товарищи, новый писк мирового гламура! — громко объявил я, обведя глазами собравшихся девушек модельной внешности, каких-то состоятельных мужчин и местную золотую молодёжь. — И до нашего «сельпо» этот писк докатится лет так через цать.

— А джинсы уже вышли из моды или как? — поинтересовался какой-то фарцовщик.

— Если вы имеете в виду город Нью-Йорк, то джинсы — это одежда всех тамошних работяг, — уверенно улыбнулся я, словно ещё вчера гулял по Бродвею. — Из чего следует, что они никогда не выйдут из моды. Джинсы будут менять форму, цвет и расцветку, но всё так же будут актуальны.

— Так давайте выпьем за джинсы! — крикнул кто-то из гостей, и все громко закричали: «Да!».

«Какого чёрта меня занесло на эти галеры? — подумал я и выдохнул, так как у гостей Льва Збарского появился новый предмет интереса — бутылка мексиканской текилы марки „Ольмека“, которую они и бросились дегустировать. — Странная публика, одни шмотки на уме. А ведь этот расфуфыренный франт всего-навсего сын биохимика Бориса Збарского, известного тем, что он бальзамировал тело товарища Ленина. Интересно чем бы сейчас занимался и зарабатывал на жизнь Лев Збарский, если бы Ленина, как нормального человека, похоронили? Вряд ли бы он имел свою мастерскую в центре Москвы, и вряд ли красивые девочки мечтали бы выскочить за него замуж».

— Выпьете со мной? — мне поднесла фужер с текилой манекенщица Регина Збарская, красивая и высокая девушка с короткими чёрными волосами. Через пару лет художник-иллюстратор Лев Збарский избавится от неё, как от старой надоевшей тахты. И Регина угодит в психбольницу. А художник-ловелас пойдёт дальше и переключится на Марианну Вертинскую.

«Жаль красивую девку», — подумалось мне.

— Мой Ян не пьёт, — ответила Нонна, которая все те пятнадцать минут, что мы находились на вечеринке, держала меня под руку. — У него алкогольная непереносимость.

— Да? — Регина удивлённо вскинула чёрную бровь. — И как же вы расслабляетесь?

— Снимаю кино, — улыбнулся я. — Развалюсь в кресле режиссёра и расслабляюсь.

— Скажите, а это ваши «Тайны следствия» сейчас вышли в прокат? — заинтересовалась уже другая манекенщица. — Хотя зачем я, глупая, спрашиваю? — захихикала она, обратив внимание на недовольное лицо Нонны.