— Достаточно, — по-деловому кивнул композитор. — Вон ватман, запишите на него свои координаты.

Я же криво усмехнулся и, дождавшись, когда молодёжь оставит свои фамилии и контактные телефоны и покинет кабинет, заметил, что режиссёр здесь всё-таки я. Затем закрыл дверь на щеколду и сказал:

— Продолжим. Тема лирическая, драматическая, космическая и героическая. Условно назовём её — «Четыре товарища». Па-ба-пааа, паа, па-ба-пааа. Па-бааа, паа, па-па-ра-ба. Па-бааа, ту-ту-ту. Туру-ту-туу, туру-ту… — я вновь запел, засвистел и даже пару раз завыл, пытаясь донести до Артемьева мелодию, которая его прославит на долгие годы.

Вдруг Эдуард Николаевич попросил, чтобы я ненадолго умолк. Он сделал несколько пометок в своём блокноте. Встал с кресла, взял мою гитару и на двух струнах сыграл всё, что я успел ему вдохновенно насвистеть.

— Гениальная вещь, — пробормотал он. — Однако я не понимаю, зачем вам в космической сказке в этом кино-аттракционе такой трогательный мотив?

— Чтобы моя космическая сказка, чтобы мой космический аттракцион пробудил в каждом человеке что-то тёплое и светлое, — ответил я. — А иначе не стоило бы и космический огород городить.

Внезапно в мою дверь вновь громко постучали. Эта история с кастингом в массовку «Новогоднего кабачка 13-и стульев» заварилась сама-собой ещё вчера. В первой половине дня в мой кабинет прибежал Высоцкий с гитарой, чтоб показать очередной вариант песни «Утренняя гимнастика». Почему-то это песенное произведение ему всё никак не давалось. По крайней мере стихотворные строки получались не те, которые я знал с самого девства. Например, в одном куплете Владимир Семёнович пел так: «И не ешьте шоколада, / Приседайте до упада, / Озаботьтесь стройными фигурами. / Ну а если вам неймётся, / Докторам сказать придётся, / Водными займитесь процедурами». И пока мы вымучивали эту песню, Высоцкий несколько раз выбегал покурить в коридор, откуда привёл пару молоденьких актрис и сказал, что у меня есть роль для таких прелестных барышень. И сегодня эти прелестные девушки и прелестные юноши в мою коморку шли косяком, как рыба на нерест.

— Я сейчас кому-то там постучу! — рявкнул я прежде, чем открыть запертую на щеколду дверь.

Однако на пороге появились не очередные ищущие славы старлетки, а новый директор «Мосфильма» Сергей Бондарчук. У него вчера тоже был насыщенные событиями день. Так как бывший директор, товарищ Сурин скандалил и кричал, что будет жаловаться в ЦК КПСС. Правда узнав, что меня и так к себе вызвал генеральный секретарь товарищ Шелепин, быстро сменил гнев на смирение и молча принялся собирать свои личные вещи. Затем к Бондарчуку стройными рядами потянулись, работающие на «Мосфильме» режиссёры, дабы высказать свою радость с новым назначением.

— Извините, Сергей Фёдорович, — смущённо пробурчал я, — молодые актрисы и актёры одолели. Не дают поработать с композитором. Кстати, рекомендую: Эдуард Артемьев — невероятно талантливый музыкант.

Бондарчук молча вошёл в мою каморку, пожал руку Артемьеву и сунул мне под нос приказ номер один, где печатными буквами я назначался его первым заместителем.

— Если ты думаешь, что я откажусь от съёмок большого кино, что буду просиживать в кабинете штаны, перебирая всякие бумажки, то ты глубоко ошибаешься, — пророкотал он. — Ты меня в это дело втравил, теперь будь добр часть работы возьми на себя, когда я уеду в новую киноэкспедицию.

— Как же это поётся-то? — пробормотал я, разглядывая приказ и вспоминая одну пошлую частушку. — Ах, да, — буркнул я и заорал, оглашая своим голосом и свой маленький кабинет и часть общего коридора:

— Не смешно, — прорычал Бондарчук. — И кстати, завтра переедешь в другой кабинет. Сюда же я верну мётлы, тряпки и вёдра. И ещё одно — в конце ноября покажешь, что ты там наснимал в Ташкенте. А то мне уже по этому поводу звонили.

— Хотят, чтобы я забросил «Звёздные войны» и принялся за вторую серию детектива? — догадался я. — Большим начальникам не терпится что-то ещё продать за бугор?

— Вот именно, — кивнул Сергей Бондарчук, закрыв за собой дверь.

— Вот так, Эдуард Николаевич, времени у нас в обрез, — сказал я композитору Артемьеву. — Через неделю нужно собрать оркестр и записать несколько мелодий. Я за ценой не постою.

Домой я вернулся ближе к пяти часам вечера. Как раз чтобы успеть принять душ, переодеться и поехать на первую творческую встречу со зрителями к 18-и 30-и на Площадь трёх вокзалов в ДК «Железнодорожников». К моему удивлению, квартира была выметена и вымыта. Более того на кухне пахло подгорелой кашей и каким-то куриным бульоном.

— Боже мой, какой аромат! — чуть-чуть приврал я, когда вошёл на кухню. — И самое главное, что вся посуда перемыта, — всплеснул я руками, увидев гору непомытой посуды в мойке.

— Мы не успели, — проворчала Нонна, которая в данный момент наводила причёску, накручивая какие-то мудрёные завитушки на голове.

— Приедем из ДК, вымоем, — поддакнула ей Марианна, которая накладывала на лицо концертный макияж.

— Ладно, я сам помою, — буркнул я и налил себе пару черпачков супа.

Пах он вполне съедобно, однако кроме куриной ноги, одной луковицы и четырёх маленьких картошек в нём больше ничего не плавало.

— Теперь у Милен Демонжо никаких шансов, — улыбнулся я. — Куда ей против наших заботливых и хозяйственных советских киноактрис.

— Только попробуй приведи её в этот дом, — прорычала Нонна. — Тогда я за себя не ручаюсь.

— Как бы сказал поэт Ляпис-Трубецкой: «Феллини был примерным мужем. Феллини жён своих любил», — хохотнул я и с большим аппетитом накинулся на приготовленный девушками суп.

«А вот сейчас и в самом деле ерунда какая-то получается, — подумалось мне. — Если Нонна с Марианной спелись, то как я теперь с ними буду разбираться? В истории кончено хватает примеров, когда режиссёры и знаменитые актёры жили на две семьи. Но это не мой случай. Да и товарищ Шелепин с меня за такие вольности строго спросит. Значит нужно сделать так, чтоб Марианна переключилась на кого-нибудь другого. А кто у нас другой? У нас другой — это студент „Щуки“ и начинающий актёр Борис Хмельницкий. Вот его я к съёмкам и подтяну».

В центральный дом культуры железнодорожников наша странный тройственный союз: я, Нонна Новосядлова и Марианна Вертинская, примчался за 15 минут до выхода на сцену. В служебном коридорчике за сценой уже находились Владимир Высоцкий, Олег Видов, Сава Крамаров и Левон Кочарян, который был несколько не взводе. Мои спутницы тут же побежали пудрить носики. Я же, пожав крепкую ладонь Кочаряна, весело брякнул:

— Лёвушка, всё путём, я сегодня как никогда готов «порвать» зрительный зал!

Затем я покосился на остальных артистов. Владимир Высоцкий, сидя на стульчике в углу, тихо перебирал на гитаре бронзовые струны. Сава Крамаров кривлялся перед зеркалом, доводя свою комическую мимику до совершенства. Олег Видов медленно прогуливался взад и вперёд и что-то шептал себе под нос. Для полного комплекта не хватало только Льва Прыгунова и Владимир Трещалова.

— Лёва с Вовой, как бы это правильней сказать? — замялся Кочарян. — В общем они немного не в форме.

— Явились на концерт после разгрузки товарняка? — прошипел я, отлично понимая из-за чего наши коллеги не в форме.

Тут из мужской гримёрки выскочила актриса Виктория Лепко. Она сегодня работала администратором и отвечала за различные организационные вопросы, такие как очередность выхода артистов на сцену, за чай, кофе, минералку, сок и последующую автограф-сессию.

— Трещалов уже открыл глаза, — сообщила она мне и Кочаряну. — Я ему нашатыркой натёрла виски, и ему кажется немного легче. А вот у Лёвки Прыгунова ноль реакции.