— Ладно, потом почитаем, что пишет большая страна, — улыбнулся я и вспомнил, как пару дней назад в Ленинграде директор «Ленфильма» Илья Киселёв устроил мне настоящий скандал из-за десятка мешков подобных писем, которых некуда складывать. Кстати, на них адрес стоял немного другой: «Ленинград, „Ленфильм“. Читать обязательно!».

Далее я сдвинул мешки к дивану и присел за письменный стол. На нём для меня лежали ещё две записки. Одна от дяди Йоси, где он писал, что гастролирует сейчас с «Поющими гитарами» по городам Московской области, что Нонна работает вместе с ними и что парни передают мне большой и горячий привет. Дальше дядя Йося просил позвонить на его ленинградский номер и предлагал присоединиться к ансамблю для концертов 7-го и 8-го ноября в городе Горьком. К сожалению, Нонна привет мне не передавала. В следующем коротком послании большим размашистым подчерком Левона Кочаряна было начертано: «Феллини, имей совесть! Как приедешь срочно позвони».

— Позвони мне, позвони, — пропел я, убрав обе записки в верхний ящик стола. — Позвони мне ради Бога. / Через время протяни / Голос тихий и глубокий.

Затем я пересел на диван и, откинувшись на спинку, закрыл глаза. Неимоверная усталость накатила на меня в эти минуты. Три последних дня в студии комбинированных съёмок дались очень тяжело. Поэтому хвататься за диск телефона и звонить кому бы то ни было прямо сейчас совершенно не хотелось.

«Пять минут абсолютного покоя и снова в неравный бой», — пробурчал я про себя. И вдруг в мою дверь громко постучали. От неожиданности я вздрогнул, а в мой маленький рабочий кабинет уверенно вошёл кинорежиссёр Сергей Бондарчук. 44-летний мэтр советского кино выглядел немногим лучше меня. По слухам от него требовали к Московскому кинофестивалю 1965 года срочно смонтировать первую серию этой эпической военной драмы и Бондарчук буквально жил в монтажной студии.

— Привет, — кивнул он. — Новости слышал?

— Здравствуй, Сергей Фёдорович, — улыбнулся я и, встав с дивана, пожал его крепкую ладонь. — Ничего не слышал, ничего не знаю. Сегодня только прилетел в Белокаменную.

— В первую субботу декабря состоится заседание самых авторитетных режиссёров страны, — тихим голосом произнёс он. — Будем выбирать правление «Союза кинематографистов». Сдвинулось дело с мёртвой точки. Ну, теперь мы развернёмся. Вот тут эти чинуши уже сидят, — Бондарчук постучал себя ладонью по шее.

— «Союз» не панацея, — возразил я. — И когда абсолютно всё дозволено — это тоже нехорошо. Во всём нужна золотая середина.

В этот момент в мою офисную комнатушку вошла супруга режиссёра, Ирина Скобцева.

— Ах вот вы где? — сказала она с притворной наигранной интонацией. — Скоромно живёте, Феллини.

— Да уже, не царские палаты, — усмехнулся я и в качестве жеста вежливости ввернул простенький комплимент. — Отлично выглядите, Ирина Константиновна. Вот если бы мне сказали, что предо мной выпускница Щукинского училища, я бы поверил.

— Врёте вы всё, Феллини, — смутилась актриса.

— Если и вру, то самую малость, — протараторил я.

— Ты на съезде за кого голосовать будешь? — в лоб спросил Бондарчук.

— Ясно за кого, за коммунистов, — сообщил я шёпотом. Однако мою шутку семейство Бондарчуков не уловило. Поэтому я быстро перешёл на серьёзный тон. — Перво-наперво каждый кандидат должен представить свою программу развития киношной отрасли. И управлять советским кино должен такой человек, который одинаково силён как в творчестве, так и в административной деятельности. Вот тогда будет толк.

— А вам, Феллини, правда 24 года? — усмехнулась Скобцева.

—25-ый пошёл, — буркнул я, наконец заставив улыбнуться звёздную пару. — А теперь прошу прощения, у меня дела. Нужно посмотреть, как идёт строительство декораций. Сроки горят.

— Зайди ко мне часика через три, — сказал Сергей Бондарчук, пожав мою ладонь.

— А я вас тортом угощу, Феллини, — кокетливо добавила его супруга.

Однако, когда дверь закрылась, улыбка моментально слетела с моих губ и я подумал, что теперь за должность председателя «Союза кинематографистов» развернётся нешуточная борьба. Ибо председатель в нашей киноиндустрии и с нашими порядками станет чем-то навроде наместника Бога на Земле. Что хочу — то снимаю. Какой нужен бюджет — такой и возьму. А кто вдруг не понравится, того и задвинуть можно подальше. И допустить ошибку с кандидатом на эту важнейшую должность я не имею права.

Директор «Мосфильма» Владимир Сурин от щедрот душевных до декабря этого 1964 года выделили под мой фильм два кинопавильона: 5-й и 10-й. Обе эти площадки имели похожие габариты, 30 на 20 метров, и под воплощение грандиозных художественных замыслов подходили идеально, но за одним исключением — 5-й павильон находился в левом крыле, а 10-й в правом. И чтобы передвигаться между ними коридорами киностудии требовалось протопать почти километр, минуя столовые, буфеты и кафе. То есть некоторые технические работники во время перехода из павильона в павильон могли спокойно «потеряться» до конца рабочей смены. Однако с формальной точки зрения Сурин свои обязательства выполнил.

— Проводов маловато будет, — проворчал я, осматривая внутренности «Сокола тысячелетия», которые монтировались в «десятке».

— Как в эскизе нарисовано, так и сделали, — недовольно буркнул Герман Евсеевич — бригадир строителей, 45-летний невысокий коренастый и немного пузатый дядька с тремя волосинками на большой голове.

— В эскизе, дорогой товарищ, провода толстые, как водопроводные трубы, а у тебя они тонкие, как шланги для полива воды, — сказал я, ткнув пальцем в эскиз.

— Так это они и есть, шланги, — загоготал бригадир.

— Пошли дальше, — рыкнул я.

Мы миновали короткий цилиндрический коридор и вышли в кают-компанию, где в оригинальной версии «Звёздных войн» проходили основные сцены фильма.

— На круглом столе должны быть нарисованы шашечки, — указал я на первую недоработку. — Далее — приборная панель не соответствует чертежу. Я в упор на ней не вижу световых индикаторов. На потолке вообще нет фонарей. А они должны мигать, когда в корабль попадёт энергетический заряд. Их в эскизе десять штук. И где на полу железные решётки?

— Сделаем, — равнодушно буркнул Герман Евсеевич. — Зато мы канистры со всякой херней нашли, чтобы здесь бардака было побольше, — похвастался он. — У моего свояка в гараже без дела валялись, ха-ха.

— Хвалю за находчивость и инициативу, — я пожал крепкую мясистую руку бригадира. — Пошли дальше.

Затем мы перебрались к кабине пилота. К этому важнейшему месту корабля было больше всего претензий.

— Почему в «рубке» всего два кресла, когда на эскизе нарисовано четыре? — я снова потыкал пальцем в официальную бумагу.

— В реквизиторской нет, — соврал бригадир, так как в реквизиторском цехе этой мебели могло запросто хватить на один маленький городок.

— А если я сейчас сам схожу и найду? — прорычал я. — Теперь, где на потолке тумблеры во множественном числе, как у пилота самолёта?

— Нет тумблеров? Странно. Значит сделаем, — опять отмахнулся от моих нападок прожжённый в своём ремесле мужичок, которому до моих хотелок не было никакого дела.

— Надеюсь, — кивнул я. — Вы у меня учтите, если сорвёте сроки, если к 9-му ноября не успеете сдать этот объект, то не будет премии в квартал.

— Какой премии? — тут же оживился Герман Евсеевич.

— Той, что хватит на рестораны, девочек и казино, — в доказательство своих слов я вытащил толстый конверт от кинозрителей с письмом на киностудию и тут же спрятал во внутренний карман пиджака.

— Всё воюешь, юное дарование⁈ — хохотун за моей спиной кинорежиссёр Владимир Басов.

Как он появился в павильоне в сопровождении своей третьей жены-красавицы Валентины Титовой, лично для меня, осталось загадкой. Наверное, равнодушное и постное лицо бригадира строителей так вывело из себя, что я потерял присущую мне бдительность и концентрацию.