— Вы кажется, молодой и перспективный кинорежиссёр? — криво усмехнулся физик Александр. — Вот скажите, если по-честному, неужели люди не проживут без кино?

— Саша-Саша, — зашептал ему Кочарян, пытаясь затушить непринятый диалог.

— Левушка, дай молодой человек выскажется, — вдруг разгорячился физик.

Высоцкий, Золотухин и ещё две девушки, которые тоже здесь портили свои лёгкие сигаретным дымом, с любопытством посмотрели в мою сторону.

— Хорошо, я скажу по-честному и от души, — улыбнулся я. — Давайте вычеркнем из истории кино, музыку, театр, живопись, поэзию, книги, цирк и спорт, который тоже имеет самое прямое отношение к массовому зрелищу. Кстати, некоторые товарищи из высоких кабинетов спортсменов тоже считают бездельниками.

— А они, по-вашему, кто? — криво усмехнулся физик Александр.

— Это не важно, — буркнул я. — Итак, всё вычеркнуто! Свободный от культуры человек просыпается рано утром. Он быстро завтракает, едет на работу, где ему нужно сколотить энное количество ящиков, чтобы получить талоны на питание. С работы он возвращается под вечер. Садится за стол, съедает картошку с селёдкой, затем посещает туалет, душ и снова ложиться спать. И так он проводит каждый божий день, — произнёс я медленно по словам. — Живёт как банальный биоробот.

— Такую жизнь даже врагу не пожелаешь, — пророкотал Высоцкий. — Такой бедолага работает, чтобы есть, а ест, чтобы ср… пардон дамы, чтобы ходить в туалет.

Девушки одобрительно захихикали и физик Александр ещё сильнее разволновался:

— Вы перекрутили все факты! Я не предлагал вычёркивать книги и поэзию! Я предлагал только вычеркнуть ваше кино!

— А кино — это продолжение книг и поэзии! — рявкнул Золотухин. — Я правильно говорю? — буркнул он, посмотрев на меня.

— То есть вы хотите сказать, что лирики важнее физиков⁈ — вскрикнул Александр.

— Для мирового прогресса важны и физики, и лирики, — тяжело вздохнул я. — Не просто так природа придумала птице для полёта два крыла, а не три или одно.

— А как же война⁈ Как же хлеб⁈ — физик завёлся ещё сильнее.

— Лева, уведи его пожалуйста, а то я за себя не ручаюсь, — пророкотал Высоцкий.

И здоровяк Кочарян чуть ли не силой уволок своего товарища туда, где гремела музыка. И буквально тут же одна из девушек спросила:

— А что важнее: кино или театр?

— Кончено театр! — ляпнула её подруга.

— Пошли отсюда, — потащил меня за руку Высоцкий.

Однако в маленькой комнате нам тоже не дали поработать. Я успел спеть всего один куплет, как в комнатушку вошли Олег Видов, Сава Крамаров и хозяин квартиры Левон Кочарян. Он быстро закрыл дверь на щеколду и предложил пока отложить гитару в сторону.

— Мы тут, Феллини, уже предварительно пообщались, — смущённо пробормотал Кочарян. — У Володи два пацана подрастают. Олег с Викой квартиру сняли у неё тоже парень. Савка с Милой, у которой дочка, планируют съехаться. Моей дочери почти год.

— В садик надо кого-то пристроить? — не понял я. — Или в ясли втюзнуть? Могу позвонить Егорычеву. Он — мужик хороший, не откажет.

— Деньги нужны на житьё-бытьё, — недовольно проворчал Крамаров. — Мы предлагаем организовать несколько концертов, несколько творческих встреч со зрителями. На наш детектив народ толпами идёт. На улицу без чёрных очков высунуться нельзя. Так чего мы ждём?

— Кстати, мне тут во время спектакля овации устроили, — прохрипел Высоцкий. — Крикнули: «Привет, Паганини» во время «Доброго человека из Сезуана». Ха-ха. Любимов после спектакля орал целый час.

— Пока мы на волне успеха, нужно зарабатывать, — поддакнул Видов.

— Пфууу, — с шумом выдохнул я. — Дядя Йося сейчас с «Гитарами» на гастролях. И я с ним встречусь только в следующие выходные в городе Горьком. Да и потом у музыкантов плотный график. Они едут в Казань и ещё дальше на Урал.

— А если поработать без твоего дяди Йоси? — предложил Кочарян. — У меня в Москве полно связей и друзей.

— Давай, Феллини, шевели извилинами, — пихнул меня в бок Владимир Семёнович.

— Если будем проводить концерты внаглую, то завалимся, — хмыкнул я. — ОБХСС у нас пока ещё стоит на страже порядка. А новые законы о частной предпринимательской деятельности появятся только в следующем году. В общем, чтобы нам «не загреметь под фанфары», ты должен устроиться на полставки администратором «Ленфильма», — сказал я, ткнув пальцем в Кочаряна. — И тогда мы сможем работать по старой схеме, когда часть денег получает концертная площадка, часть «Ленфильм», и остальную часть забираем мы, артисты больших и малых театров. Боюсь, что с «Мосфильмом» такой номер не пройдёт. Сурин меня ненавидит.

— Ну и хрен с ним, — хохотнул Кочарян. — Значит в понедельник я лечу в Ленинград, подписываю все нужные бумаги, а афиши мы вывесим в это воскресенье. По рукам?

Левон Суренович протянул свою мощную ладонь вперёд, и мы как мушкетеры, которые один за всех и все за одного, положили свои пятерни сверху.

Из гостеприимной квартиры Кочаряна я вышел около одиннадцати часов вечера. От шумной музыки, от бесконечных разговоров, переговоров и споров в моей голове что-то тихо шумело. Кстати, физик Александр всё же напросился. Перебросившись парой обидных реплик с Высоцким, он отхватил очень смачный хук справа. На сей раз лирики в лице будущего кумира миллионов уверено победили физиков. Я же с большим удовольствием вдохнул свежий октябрьский воздух и посмотрел на красивейшее звёздное небо.

Меня взяла под руку Марианна Вертинская, которую я пообещал проводить до дома, и, пихнув в бок, буркнула:

— Пошли.

— Может лучше поймать машину? — спросил я, когда мы дворами пошли в сторону сада «Эрмитаж».

— От Лёвиной квартиры до сада «Эрмитаж» 5 минут ходу, а от «Эрмитажа» до моего дома не больше 15-и, — улыбнулась актриса. — Да мы машину будем дольше ловить. Или ты испугался уличных хулиганов?

— Ты знаешь, а я бы их недооценивать не стал, — усмехнулся я.

После чего догадался, что Марианне просто хочется погулять под эти прекрасным звёздным небом. И дома её, скорее всего, не ждут, ведь там младшая сестра, у которой началась «любовь всей жизни». Поэтому мы уверенно двинулись по кривым московским переулкам.

— О чём вы там спорили, о чём секретничали? — спросила девушка, когда мы повернули на Малый каретный переулок.

— Спорили о причинах развития нашей цивилизации, а секретничали о деньгах, о том, где их взять, — сказал я, вышагивая в ногу с одной из самых красивых актрис советского кино. — Кстати, на волне успеха нашего детектива ребята предложили устроить несколько творческих встреч со зрителями. Если есть время и желание, присоединяйся.

— Я однозначно — за, — обрадовалась девушка.

— Слушай, а куда мы идём?

— Так ты плохо знаешь Москву? — захихикала Вертинская. — Тогда посмотрите налево. Это знаменитая Петровка 38. — Она отдала честь памятнику Дзержинскому. — Впереди нас ждёт Страстной бульвар, здание 1-ой Женской Гимназии, кинотеатр «Россия», на котором сейчас висит километровый портрет твоей красавицы Нонны. И наконец, мы подойдём к «Елисеевскому гастроному». А там и до моего дома рукой подать.

— Между прочим, вот на этом самом месте в будущем установят памятник Высоцкому, — я кивнул в сторону Нарышкинского сквера.

Затем мы перешли проезжую часть, не обращая внимания на знаки дорожного движения, ибо дорога в данный момент была девственно пуста. И я встал примерно на ту точку, где Владимира Семёновича распнут, повесив ему за спину гранитную гитару.

— Он встанет вот так, — сказал я и, разведя руки в стороны, задрал лицо вверх.

— Это конечно шутка? — захохотала актриса. — Нашему Володьке здесь поставят памятник⁈ Не может быть! Он ведь не учёный, не космонавт, не великий изобретатель.

— А мы сегодня уже спорили по этому поводу, — буркнул я, сойдя с чужого пьедестала. — Гениальные стихи и гениальная музыка не менее важны для прогресса, чем гениальные технические изобретения, потому что человек не робот.