Зато Танцор со Стрелкой, тщательно вычистив весь наличный арсенал оружия, и занявшись этим успокаивающим, словно вязанье или вышивание крестом, делом по третьему разу, изнывали. Не столько от безделья, сколько от тревожной неопределенности.
Когда все стволы сияли зловещей чистотой, Танцор решил поразить наивную бесхитростную девушку, взявшись на спор собрать и разобрать АКМ с закрытыми глазами. Спор был на секс – в случае неудачной попытки. Альтернативный результат предполагал вначале секс по телефону, а потом уже со Стрелкой.
Поэтому Стрелка, ни мгновенья не сомневаясь в порядочности поступка, потихоньку взяла возвратную пружину и сунула за пазуху. Танцор с завязанными глазами долго шарил по столу, морщил лоб, что-то шептал, вспоминая курс военной подготовки. Потом на-,чал снова разбирать автомат. В этот момент Стрелка им и овладела.
Однако секс получился каким-то вяловатым. Было скучно и одновременно тревожно.
Решили развеяться в каком-нибудь нормальном клубе. Танцор предложил «Темных людей». – Туда ходят только глупые люди, – безапелляционно заявила Стрелка. – Ты бы ещё в «Шестнадцать килотонн» меня потащил. Вся нормальная модная молодежь оттягивается в «Китайском летчике Джао Да».
– Кислотная, – поправил Танцор.
– Ладно, можешь себе под нос бубнить что угодно, меня это не колышет. Мы идем в «Китайского летчика». – Стрелка прекрасно понимала, что друг её не капризен по мелочам и не мелочен в капризах. Там, где дело не выходило за бытовые рамки, из него можно было веревки вить. – Слушай, а во что мы там играть будем?
– Не понял.
– Ну, не сидеть же двумя болванчиками, хавающи-ми и киряющими под музыку.
– Понял. Давай, я буду дауном, а ты моей несчастной женой.
– А как я за тебя замуж вышла-то? За дауна.
– Ну, допустим, я миллионер. Вот ты из-за денег на меня и клюнула…
– Нет, не годится.
– Зря, я все натурально исполню, – сказал Танцор, повернув правый глаз на три пятнадцать, а левый – на без пяти одиннадцать. И пустив по подбородку струйку слюны.
– Шел бы ты в баню! Ты там всю рожу соусом измажешь. А если перестараешься, то и обдуешься. На хрена мне такая радость.
– Ну, тогда я буду активной лесбиянкой, а ты моей маленькой крошкой.
– А сможешь?
– Что значит/сможешь? – оскорбился Танцор. – Я, блин, Джульетту играл. Зал рыдал.
– Представляю. – Ну, так идет?
– Нет. Я поняла. Ты будешь моим сексуальным рабом, а я – госпожой. Вот. Это будет полный торчковый кайф!
– Э, нет!
– Это почему же, червь презренный?!
– Унизительно.
– А даун – это не унизительно?
– Нет, потому что это болезнь.
– Ну, Танцорчик, – Стрелка обвила шею Танцора руками и впилась в зрачки жадными глазами ребенка, вожделеющего конфету. – Ну, миленький, ну, соглашайся! Твоя девочка очень хочет. Очень-преочень!
– Ведь бить же будешь, стерва.
– Ну, разок только. Несильно.
Танцор сломался. Лишь попросил получше вымыть ботинки, – Это ещё зачем?
– Лизать буду.
Стрелка взвыла от восторга.
И тут же сделала срочный заказ в интернет-магазине «Четвероногий друг»: строгий ошейник, короткий поводок и резкий, как «Нате!», хлыст.
В ожидании посыльного Танцор напялил смокинг, навел на лице огромный фиолетовый синяк и шрам на полщеки.
В этот вечер Стрелка была королевой. Группа «Остервенелые дети доктора Моро» выламывалась неизвестно зачем и для кого. Потому что оба зала, забыв о плотских увеселениях, сгрудились вокруг стола, за которым сидела потрясная чувиха, которая кормила объедками затравленного мэна с разукрашенной рожей. Тот примостился у ног своей строгой хозяйки на корточках и то поскуливал, то лизал огромный ботинок.
Вскоре перформенс получил неожиданное развитие. Распихав толпу мощным корпусом, подвалила усатая тетка лет тридцати. И попросила продать «вот этого самого».
– Нет, – решительно ответила Стрелка. И дала рабу разочек затянуться своей изысканной сигареткой.
Тетка предложила тысячу баксов. Последовал тот же самый ответ.
– Пять тысяч.
И опять – «нет».
Когда дело дошло до сорока штук, отказ несколько удивил Танцора. Точнее, его форма:
– Я же сказала, женщина, это не продается!
Не в интонации, а в слове «женщина» отчетливо проступала ухватка торгующих на оптовых рынках малороссок.
Вскоре цена Танцора выросла до восьмидесяти тысяч долларов. Тут уж он понял, что судьба свела их.с особой, которая сидит где-то совсем рядом с нефтяной или газовой трубой.
На девяноста тысячах он по-настоящему испугался: Стрелка начала торговаться.
– Да что вы такое говорите, женщина! Что это вам – джип, что ли, какой-нибудь зачуханный?! И вы говорите – девяносто тысяч! Побойтесь Бога!
– Сто!
– Да знаете ли вы, какой он самец?! Я просто с ума схожу, просто схожу! О, мамочка!..
«Ну, – думал Танцор, – сильна, зараза. Как играет, стерва, как играет! Просто Настасья Филипповна! Вылитая!»
«…Или не играет?»
– Двести!
Чувствовалось, что у тетки крыша находилась уже где-то в районе Уренгоя.
Танцор прижался щекой к ботинку, заскулил так искренне, как не смог бы выразить себя точнее никаким другим образом. И снизу вверх заглянул Стрелке в глаза, которые тут же стали припухать.
Молча погладила Танцора по голове.
Потом с шумом вдохнула носом и выпалила:
– Шла бы ты, блядь, на хер! Всё!
Подняла Танцора. Отстегнула идиотский ошейник. Взяла под руку. И они пошли к выходу.
В космической тишине зала отчетливо прошелестели крылья любви.
Клуб взорвался бурными продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию. И свистом, который в данном случае фонетически передавал чувство восторга.
АППЛЕТ12.
DZERZHINSKY-REP
Лишь когда сели в «БМВ», Стрелка, уткнувшись лицом в плечо Танцора, разрыдалась. Он молчал, потому что все слова всех языков мира были бы в этот момент пошлыми и грубыми, словно отбойный молоток в руках нейрохирурга. Только гладил по искрящим волосам.
Трех минут ей хватило. Шквал первобытных звуков сменило интеллигентное шмыганье носом.
Танцор решительно повернул ключ зажигания. В конце концов, три рюмки рисовой водки – не повод для того, чтобы бросать машину в центре Москвы и ехать домой в тачке, водила которой наверняка только что вышел из-за стола после семи рюмок.
Плавно набрал скорость и пошел вверх по Лубянскому проезду в сторону площади. Мигнул фарами букашке «Пежо», чтобы не путался под колесами.
На площади притормозил – подивиться на гологра-фического Феликса, которого водрузили на его законное место три месяца назад. Этот – в отличие от своего мрачного чугунного прототипа, поглощавшего чернотой материала и кармы все краски дня, напротив – сверкал всеми цветами радуги и погожим утром, и ненастной ночью. Реставрация, однако!
Не обращая внимания на недовольное склочное гудение за спиной, Танцор подрулил к самому постаменту, остановился и закурил.
Была полночь. Как писали в старину, глухая, – с точки зрения добропорядочности и умеренного образа жизни. Время, когда истуканы, если верить Пушкину, сходят с пьедесталов и начинают гоняться за несчастными маленькими людишками.
– Ты чего? – удивленно спросила Стрелка, приоткрыв правый глаз.
– Да вот, любуюсь.
– Чем, этим мудилоидом, что ли?
– Плодами человеческого разума, который никак не может без пугала.
И вдруг откуда-то сверху на площадь обрушился оглушительный компьютерный ритм. И… Феликс, голо-графический Феликс пошевелился.