— Убрать меня без шума, — закончил за него Данила.

Корсак опустил голову и больше не возражал.

Данила встал и занялся культёй. Метаморфизм частично справлялся с кровотечением. Рука была потеряна окончательно — Рогволодов зафиксировал это как данность и отложил на потом. Голова работала чётко, несмотря на боль.

Казимир Адамович, князь Полоцкий — человек, который позволял Рогволодовым жить у себя во дворце. Предоставлял кров, политическое прикрытие, место за столом на советах Рады. Именно он прислал гидроманта с приказом убрать Данилу, «если представится случай».

Арифметика была несложной, и метаморф мог бы додуматься до неё раньше, если бы думал о Казимире как о противнике. Полвека Рогволодовы жили в Полоцке, и всё это время князь по факту определял, какой вес Данила имеет в коалиции. Пока Бастион принадлежал Ордену, Данила оставался удобным активом: легитимная фигура, оправдывающая войну с Орденом, надёжный аргумент для Рады в пользу полоцкого первенства. Освобождённый Минск с Бастионом, с производственными мощностями и промышленной базой превратится в экономический центр всей Белой Руси лет за пять, не дольше. А сам Данила вернётся туда героем и законным князем — и семь голосов в Раде никогда больше не будут теми же самыми. Сильный Минский князь изменит расклад необратимо, и Казимир перестанет быть тем, кто приютил последнего потомка Чародея, превратившись в того, кто живёт в тени усилившегося соседа. Престарелый князь прекрасно это понимал.

Вот почему на совете он так настаивал, чтобы первым войти в освобождённый Минск. Данила тогда счёл это тщеславием. Первым войти, значит первым закрепиться, первым расставить своих людей и взять под контроль то, чем потом будет труднее управлять. Ликвидировать Данилу до того, как тот станет полноправным хозяином в собственном городе, было логичным продолжением всё той же стратегии. Хорошим же актёром был Казимир, просто, сука, великолепным. Публично горевал о предательстве гродненского князя. Говорил с правильной интонацией, подбирал нужные слова. Поднимал практические вопросы на совете, выглядел щепетильным союзником, привыкшим перепроверять всё дважды, никого не насторожив.

Грабовский осторожно приблизился сбоку. Молодой фитомант смотрел на Корсака и молчал.

— Это правда? — произнёс он наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. — Казимир Адамович действительно…

— Дело ясное, — коротко и зло отозвался Данила. — После битвы разберёмся.

Больше вслух он не сказал ничего.

Взгляд его вернулся к распределительному щиту — рунная панель горела ровно, генераторы гудели на штатной ноте, подключения никто не трогал. Секция держалась, как и хотел Прохор. Это было главным.

— Свяжи его, — сказал он Грабовскому, кивнув на гидроманта. — После победы пригодится живым.

Молодой маг кивнул. Корни из щелей между плитами обвили Яна за лодыжки и предплечья — осторожно, не стягивая сломанных костей сильнее необходимого. Корсак застонал и откинул голову назад, глядя в потолок и еле слышно чертыхаясь.

Злость сидела под рёбрами метаморфа молчаливая и плотная.

Свои. Снова свои… Орден за стенами, ливонцы надвигаются с севера, и в этот самый час, когда дело шло наконец к завершению бесконечной войны, удар прилетел оттуда, откуда его не ждёшь. Он вспомнил, как гродненский князь полвека назад предал его двоюродного деда Всеслава — из зависти, страха и расчёта, что обескровленным Минском можно будет проще управлять. Тогда, как и сейчас, за тридцать сребреников Чародея продал человек, которому тот доверял. Сейчас предал Казимир Адамович, которого Данила считал близким другом и мудрым союзником. Повторялось что-то одно и то же, из поколения в поколение: бить своих в спину именно тогда, когда те заняты врагом впереди.

Данила загнал злость поглубже. Разбираться с этим придётся потом. Вначале надо выиграть битву.

Перекрытую слоем естественной брони культю он прижал к боку, убедился, что костяная защита держит, и встал лицом ко входу в генераторную. Боевая трансформация перестроилась под новые условия — несимметрично, неудобно, но можно работать. За двадцать лет он научился воевать с тем, что есть.

Снаружи доносились далёкие звуки боя. Генераторы гудели ровно. Вдалеке грохотали орудийные башенки. Коридор оставался пуст.

Данила скосил взгляд на Грабовского.

— Стоим здесь и никого не пускаем — ни орденских, ни полоцких.

Доклады шли без остановки, один за другим, и Дитрих слушал их с тем же выражением лица, с каким мог бы слушать доклад о состоянии складских запасов. Центральный зал гудел: машины, поднятые из полувекового небытия, работали, и этот гул наполнял пространство, прежде знавшее только молитвы и лязг сабатонов по камню. Индикаторные пластины на консолях мигали в сложных ритмах. Бирман стоял у центрального пульта, успевая одновременно контролировать показания трёх приборов и выслушивать доклады техников, перекрикивавших шум агрегатов.

Через тепловое зрение маршал видел Бастион насквозь. Тепловые сигнатуры двигались по коридорам и залам, и большинство из них были его людьми — тела рыцари, удерживавшие позиции под давлением, которое с каждой минутой становилось всё сильнее. Остальные сигнатуры двигались иначе: быстро, нестандартными маршрутами, прорываясь сквозь заслоны там, где представители Ордена уже не могли удержать оборону.

— Третий коридор восточного крыла не удержим, — сообщил Зиглер по амулету связи. Голос у него был ровным — комтур умел докладывать плохие новости без истерики. — Два Мастера выбыли, Хольц отвёл остаток к запасной позиции.

— Принято.

— Юго-восточный узел по-прежнему не восстановлен. — Это уже был Бирман, обернувшийся от консоли с видом человека, которому неловко произносить очевидное. — Соседние контуры не компенсируют разрыв, маршал. Брешь открыта на полную.

— Вижу.

Фон Ланцберг видел это и без докладов. Тепловое зрение давало ему нечто недоступное обычному наблюдателю: рунный контур Бастиона читался как живая карта, где энергетические потоки обозначали не только стены и башенки, но и направление давления на них. Там, где узловые точки были выбиты, контур рассыпался в цветные разводы, теряя связность. Инженеры пытались перебросить нагрузку через смежные секции, однако смежные секции сами работали на пределе, вовсю поглощая огонь с внешнего периметра.

Силовой баланс изменился необратимо, и всё, что сейчас происходило в восточном крыле, было прямым следствием этого изменения.

Дитрих прошёл к западной стене зала, где висела сводная схема Бастиона, и остановился перед ней. Тепловые метки двигались непрерывно, нанесённые на схему через трансляционный артефакт. Несколько из них перемещались с той характерной целеустремлённостью, которая отличает человека, знающего, куда он идёт, от человека, реагирующего на обстоятельства. Одна метка шла отдельно от остальных, прямо к командному корпусу, по кратчайшей траектории, не замедляясь на встреченных постах.

По мнению маршала только у одного человека во вражеской армии могло хватить решимости заявиться во вражеский штаб без охраны.

Князь Платонов.

Фон Ланцберг смотрел на эту метку несколько секунд, взвешивая то, что уже знал, и то, что только сейчас окончательно сложилось в ясную картину. Архимагистр, попавший внутрь периметра, означал не осложнение, а финал. Среди магов, оставшихся в Бастионе, не нашлось бы никого, способного совладать с тем, кто пережил бой с Конрадом. Платонов дойдёт до командного корпуса, доберётся до распределителя, доберётся до любой точки, до которой захочет добраться. Вопрос был только в том, сколько времени займёт этот маршрут.

Дитрих четыре года готовил Бастион к разительным переменам. Десятки человек, официально мёртвых, годами работали в подвалах с технологиями, с которыми орденская доктрина запрещала иметь дело. Производственные мощности готовились к перезапуску не один месяц. Всё это должно было стать фундаментом нового Ордена — не храма фанатиков с мечами, а реальной силы, способной говорить с Бастионами на равных. Дитрих ждал, терпел и делал всё правильно.