Схема работала, пока Стриги оставались в гуще стаи. Стоило Трухлякам рассыпаться, и три усиленные твари вырвались на фланги. Именно то, о чём предупреждал Долматов. Стриги двигались рывками, петляя между деревьями. Одна метнулась влево, к позиции Гольшанского, и комтур встретил её огненным ударом, опалив бок и вбив тварь в землю. Вторую перехватили два рыцаря, работавших в паре.

Третья Стрига обошла овраг справа и вынеслась из кустов на фон Альтхауса. Молодой рыцарь начал поднимать руку для барьера, и Дитрих увидел, как по его лицу метнулась тень запоздалого понимания: Стрига была быстрее. Лапа с растопыренными когтями ударила рыцаря в латный нагрудник, отшвырнув бойцы на три метра прочь. Фон Альтхаус упал спиной на мокрую траву, доспех выдержал, парень остался в сознании, но тварь уже прыгала, распахнув пасть с двумя рядами почерневших зубов.

Три выстрела хлестнули по лесу короткой очередью. Пули вошли Стриге в бок, пробив шкуру навылет, и тварь отбросило вбок, перекрутив в воздухе. Она рухнула в папоротник, дёрнулась, попыталась подняться и получила ещё две крупнокалиберные пули из штуцера. На огневой позиции в двадцати метрах от оврага стоял тот самый Стрелец, которому фон Альтхаус отказал в рукопожатии два часа назад. Приклад Громовержца плотно прижат к плечу, взгляд через прицел спокоен и расчётлив.

Оставшихся Стриг добили совместным огнём и магией. Последнюю тварь Гольшанский лично прижал к земле потоком пламени, а Долматов всадил в неё полмагазина. Овраг затих.

На привале после боя тишина стояла тяжелее обычной. Рыцари и Стрельцы расселись по разные стороны прогалины, и невидимая стена между ними казалась плотнее каменной.

Фон Альтхаус сидел в стороне, уперев локти в колени, глядя на собственные ладони. На левом наруче блестели свежие царапины от когтей, нагрудник был промят, чудом не сокрушив грудную клетку. Через три метра от него Стрелец, имени которого Дитрих пока не знал, молча разбирал оружие и протирал казённик и экстракторы тряпкой, методично, не поднимая глаз.

Маршал поднялся и подошёл к рыцарю. Присел рядом на поваленный ствол, так что их плечи оказались на одном уровне, и выждал несколько секунд.

— Если бы его здесь не было, ты бы сейчас дышал? — спросил Дитрих, кивнув в сторону Стрельца.

Фон Альтхаус поднял голову. На лице его боролись гнев и стыд, и ни тот, ни другой не побеждали. Рыцарь промолчал. Дитрих не стал давить. Он поднялся, хлопнул парня по наплечнику и отошёл, оставив вопрос висеть в осеннем воздухе.

Затем маршал подошёл к Долматову. Тот стоял у дерева, наблюдая за своими людьми, и при приближении Дитриха выпрямился.

— Твой боец стрелял хорошо, — произнёс маршал коротко. — Передай ему от меня благодарность.

Сержант кивнул, и в его глазах мелькнуло лёгкое удивление: весомое признание от чужого командира, и притом от человека, который ещё не так давно числился врагом.

Обратная дорога проходила в молчании. Маршал шёл в середине колонны, привычно контролируя обе группы, и думал.

Первая вылазка не была ни провалом, ни успехом. Тест. Конфликт никуда не делся, рыцари по-прежнему смотрели на Стрельцов свысока, а Стрельцы отвечали глухой неприязнью. Зато появилась трещина в стене: один рыцарь обязан жизнью одному Стрельцу. Этого мало. Фон Альтхаус, скорее всего, убедит себя, что справился бы и сам, что барьер встал бы вовремя, что Стрига промахнулась бы. Людям свойственно переписывать собственные провалы, а гордость орденского рыцаря переписывала их втрое быстрее.

Однако это положит начало. Дитрих вспомнил, как в Минском Бастионе фракция модернистов начиналась с одного разговора с комтуром Хартманном. Старый набожный служака, для которого доктрина была священна, согласился сохранить жизнь одному инженеру после того, как Дитрих подобрал единственно верные слова. Одна трещина, за ней другая, за ней третья. За четыре года из одного разговора выросла параллельная структура, десятки спасённых специалистов в подвалах и комтур Зиглер, проводивший фиктивные казни по расписанию. Терпение окупалось. Здесь будет так же, если он не потеряет его.

Колонна прошла мимо обветшавшего верстового камня на развилке дорог, и Дитрих перевёл мысли на проблему, которая занимала его куда серьёзнее, чем тактические трения рейдовой группы.

Комтур Герхард фон Зиверт. Педантичный саксонец, бывший командир Верхлесской крепости с гарнизоном в пятьсот пятьдесят клинков, после визита Платонова и принесения общей клятвы держался отстранённо. Он не бунтовал, не подстрекал. Фон Зиверт просто молчал. Выполнял приказы, являлся на совещания, докладывал по форме и уходил, не задерживаясь ни на минуту. Ни единого лишнего слова, ни единого вопроса, ни единого взгляда, выходящего за рамки уставной субординации.

Молчание фон Зиверта, как знал фон Ланцберг по годам совместной службы, было опаснее чужого крика. Саксонец не принадлежал к числу фанатиков. Он не цитировал доктрину, не молился по три раза в день и не проповедовал чистоту магии перед строем. Фон Зиверт являлся ортодоксом-практиком, человеком, для которого Орден означал порядок, дисциплину и предсказуемость. Во время боя за Бастион он принял решения Дитриха без споров, затем принёс клятву Платонову, потому что маршал приказал, а маршалу фон Зиверт подчинялся. Выполнил приказ, подавив собственное мнение, и теперь переваривал произошедшее в одиночку, за закрытой дверью.

Около полутора сотен рыцарей тянулись к фон Зиверту. Не модернисты, не ортодоксы-фанатики. Середина, молчаливое большинство, привыкшее ориентироваться на тех командиров, которым доверяло. Эти люди смотрели на совместные рейды, на автоматы в руках Стрельцов, на странного князя, убившего их Гранд-Командора, глазами фон Зиверта. Если саксонец решит, что Орден сдали чужакам, что клятву из них выбили силой, что маршал променял честь на выживание, Дитрих получит внутренний раскол, с которым не справятся ни совместные рейды, ни новый метод поглощения Эссенции, ни любые другие преференции.

Нужно поговорить с Герхардом. Лично. Не на совещании и не в присутствии подчинённых, а с глазу на глаз, в обстановке, где педантичный саксонец сможет сказать то, что думает, не потеряв лица перед своими людьми. Подобрать ключ к нему будет непросто. Фон Зиверт не следовал слепо доктрине, а значит, аргумент «мы оба знаем, что доктрина — ложь» не годился. Фон Зиверт не искал выгоды, а значит, посулы титулов и привилегий вызовут лишь презрение. Саксонцу нужно было нечто другое: убедительная причина считать, что Орден продолжает существовать, что клятва Платонову не уничтожила его, а трансформировала. Что структура сохранилась, пусть и под новым знаменем.

Ворота монастыря показались из-за поворота дороги. Дитрих окинул взглядом колонну: рыцари впереди, Стрельцы позади, между ними те же пять шагов пустоты. Чуть меньше, чем утром, а, может быть, ему просто показалось.

Прочитав сообщение от Светлоярова, я набрал московский номер. Голицын взял не сразу. За окном кабинета тёмный Угрюм дышал вечерней прохладой, на площади мерцали огоньки фонарей, и где-то вдалеке перекликались часовые на стене.

На шестом гудке в динамике щёлкнуло.

— Прохор Игнатьевич, — голос московского князя звучал ровно, без тени сонливости, хотя время для светских бесед давно миновало, — рад слышать. Чем обязан?

— Добрый вечер, Дмитрий Валерьянович. Прошу простить за поздний звонок. До меня дошли слухи, что «друзья» собирались без меня. Стоит ли мне беспокоиться?

Пауза длилась ровно столько, чтобы Голицын оценил формулировку и решил, сколько карт выложить на стол. Я не упомянул совещание прямо и не назвал имён, давая ему пространство для манёвра. Хороший дипломат оценит заботу о его позиции. Плохой примет её за слабость.

— Беспокоиться стоит всегда, — ответил Голицын размеренно. — Ваш вопрос я понял. Панику поднимать рано. Ситуация пока под контролем. Я рядом.

«Рядом» — слово, которое ничего не обещает. Человек, стоящий рядом с тонущим, может протянуть руку, а может наблюдать за процессом с безопасного расстояния. Я отметил про себя: «рядом» и «на моей стороне» — не одно и то же. Вслух этого говорить не стал.