— Тогда слушай сюда, — произнёс я, отбив лезвие предплечьем и оттолкнув маршала на шаг назад. — Я строю армию. Не орден, не дружину — армию из людей, которых ни один аристократ не взял бы к себе на службу. Простолюдины, безродные маги, артиллеристы из Пограничья. Я видел, что творят технологии на поле боя. Закрывать на это глаза я не намерен.

Дитрих слушал. Лезвие в его руке не гасло, однако и не двигалось вперёд.

— Угроза, с которой мы, люди, а не русские, белорусы и ливонцы, столкнулись, не спрашивает, кто из какого ордена и какой устав соблюдает. Бездушные приходят туда, где есть жизнь. Им плевать на гербы и флаги. То, что происходит здесь, это не белорусская проблема и не ливонская. Мне интересно одно: умеет ли человек делать своё дело и хочет ли бороться с общим врагом.

Я сделал шаг к нему, не атакуя, просто чтобы он смотрел мне в лицо.

— Ты строил организацию, где магия и технологии могли бы работать сообща. Мешал тебе в этом один человек. Его больше нет. А у меня нет ни доктрины, ни устава, который запрещает инженерам трудиться и развиваться. Зато есть много земли, где никто не тронет твоих людей, боеспособная армия, которой нужны именно такие отважные бойцы. То, что ты строил четыре года, не обязано умереть вместе с тобой. Ведь единственный, кто выиграет от того, что мы здесь убьём друг друга, это Бздыхи. Понимаешь ты это, дубина, или нет⁈ — под конец мой голос поднялся, и в него прорвались нежелательные эмоции.

Где-то под полом гудели накопители, набирая заряд. Счётчик шёл. И ни один из нас пока не сделал того, что нужно было сделать.

Маршал не ответил сразу. Лезвие, сотканное из огня, у него в руке изменило свой угол. Агрессии в нём не добавилось, наоборот, как будто он держал его уже по привычке, а не с конкретным намерением. Карие глаза смотрели на меня с характерным выражением: человек слушал то, что ему говорят, и взвешивал каждое слово.

— Звучит, как предложение, — протянул он, — а не обвинительная речь.

— Предложение, — я сухо кивнул.

Слова ещё висели в воздухе, когда Дитрих понял, что бой закончен. Не потому что он устал или соотношение сил изменилось. Просто размышления наконец довели его до вывода, который фон Ланцберг не позволял себе формулировать раньше, и вывод этот оказался ожидаемо холодным и неудобным.

Перед ним стоял не враг.

Маршал прожил достаточно лет в Ордене среди людей, полагавших что меч и вера решают любой вопрос, чтобы с первого взгляда отличать того, кто думает, от того, кто только имитирует это занятие. Конрад думал — медленно, упрямо, в пределах однажды выбранной системы координат, которую никогда не ставил под сомнение. Остальные не думали вовсе: сражались, молились, подчинялись. Дитрих четыре года искал в этой крепости хотя бы одного человека, с которым можно говорить напрямую, без поправок на догматы и звание.

Князь Платонов говорил именно так.

Фон Ланцберг не упускал из виду ни положение клинка в руке противника, ни наклон его корпуса, ни то, куда тот смотрел, разговаривая, всё это фиксировалось автоматически, как фиксируются показания прибора, пока оператор занят другим. Маршал же был занят мыслью, которую не торопил, давая ей самой дойти до логического конца.

Он сам строил организацию с нуля. Прятал людей от собственного же Ордена. Годами вёл двойную бухгалтерию, где на одном листе стояло то, что говорилось вслух, а на другом — то, что делалось на самом деле. И всё это ради одной цели: создать структуру, в которой магия и технология перестанут быть взаимоисключающими понятиями. Масштаб замысла ограничивался стенами Бастиона и тем, что из него можно было вылепить. Дальше Дитрих не загадывал — на большее одному человеку не хватило бы ни жизни, ни рычагов влияния.

А вот Платонов загадывал намного дальше. Он мыслил не категориями княжеств или Бастионов, а целым миром. И у него имелась та редкая сила, которой у Дитриха не было и никогда не могло быть: не просто намерение, а возможность воплотить задуманное в жизнь без долгих лет тайных манипуляций. Это банально доказывал его стремительный взлёт от воеводы до господина четырёх княжеств. Маршал уже навёл справки.

Фон Ланцберг медленно развеял плазменное лезвие, и оно погасло.

Я увидел, как огонь истаял, раньше, чем успел это осознать, и первый сработавший рефлекс был — ударить, пока противник безоружен. Я подавил инстинкт без усилий, просто потому что это было бы неверным решением. К этому моменту я уже понимал, с кем именно разговариваю.

Оценивая людей, я привык занижать планку ожиданий, потому что приятных сюрпризов при таком подходе значительно больше, чем разочарований. Дитрих фон Ланцберг этот подход сломал в корне, оказавшись исключением из правила, и я принял это как данность.

За спиной маршала лежали годы работы, которую он в тайне проворачивал в организации, где подобные занятия каралась смертью. Семь десятков человек, числившихся мёртвыми по бумагам, не просто выжили, но и трудились ради поставленной им амбициозной цели. Это была не предательская интрига и не борьба за власть ради власти — подобное я умел распознавать безошибочно. Нет, это был точный хирургический разрез: удалить больную ткань, сохранить живую. Хирург, ампутирующий заражённую гангреной ногу, не садист и не враг пациента. Он тот, кто понимает, что придётся потерять часть, чтобы остальное выжило.

Я медленно опустил Фимбулвинтер.

Под полом продолжало настойчиво гудеть.

— Я говорил, — произнёс Дитрих, не повышая голоса, — что ни я, ни ты это уже не остановим. И это правда, — он сделал паузу. — Однако, возможно, у нас ещё есть призрачный шанс, если мы будем действовать сообща.

— Говори, — коротко ответил я.

Маршал посмотрел на меня с видом человека, который излагает технический доклад, а не обсуждает собственную гибель.

— В генераторной секции, на уровне третьего яруса, есть аварийный клапан. Физический. Он обеспечивает механический сброс давления в обход всей управляющей электроники. Я не рассматривал этот вариант по одной причине.

— Какой?

— Туда нельзя войти, — произнёс Дитрих. — Температура, напряжение контуров, фоновое излучение от перегруженных накопителей — обычный человек не протянет там дольше нескольких секунд, сгорев дотла. Пиромант достаточно высокого ранга выжил бы: огонь его не убьёт.

Я понял ещё до того, как он закончил свою мысль.

— Вот только добраться туда пешком я не успею — таймер не ждёт.

Накопители под полом изменили тон — не стали громче, скорее плотнее, глубже, как меняется звук котла на подходе к пиковому давлению. Планировки Бастиона я не знал, но это не имело значения: энергия накопителей шла снизу ощутимой волной, горячей и плотной, как прикосновение раскалённого металла, и двигаться к ней было так же просто, как идти на свет в тёмном коридоре. Другое дело, с тем, что сейчас творилось с энергоконтуром, любой путь через коридоры мог превратиться в ловушку раньше, чем мы прошли бы половину.

Пешком не добраться. Верно.

Жар меня не остановит — это я знал точно. Поединок с Крамским показал, что я способен выдержать почти любой жар, создав нужный термостойкий доспех. Проблема заключалась в другом: найти нужный клапан в центре того ада и активировать его я не смогу. Не потому что не дойду, просто не знаю, что именно искать и что с этим делать. Здесь требовался сам Дитрих.

— Я доставлю тебя туда за секунды, — сказал я. — Под землёй, напрямую.

Маршал коротко, оценивающе посмотрел на меня.

— Веди.

Я шагнул к нему, взял его за запястье и раздвинул пол под ногами — аккуратно и ровно настолько, чтобы мы прошли. Два этажа полёта вниз заняли секунду: бетонные перекрытия расступились и сомкнулись над головой. Первый этаж встретил бы нас твёрдым полом, но я не дал нам его коснуться, воздействуя на материю Каменной поступью, и через миг мы упали в землю под ним, будто в воду.