Грунт принял нас без сопротивления.

Темнота была не зрительной, а тактильной: давление со всех сторон, равномерное, одновременно плотное и рыхлое, что казалось бы невозможно. Сквозь эту среду я тянул нас двоих, удерживая маршала мёртвой хваткой. Дитрих не двигался и не сопротивлялся. Профессионал, сохраняющий спокойствие в ситуации, которую не контролирует.

На ходу я бросил короткий приказ через амулет связи — прекратить бой, отойти, держать позиции. Дитрих сделал то же самое.

Жар пришёл снизу ещё на подходе резким фронтом, потому что мы шли напрямик через те самые слои, где накопители аккумулировали заряд. Маршрут был неблизким: я чувствовал пласты земли, затем камня и металла, сменяющих друг друга. Характер металла менялся. Тот уже не просто нагрелся — он держал тепло, как держит его кузнечный металл в горне, и гул накопителей пронизывал камень вибрацией, которую я чувствовал в зубах. Обсидиановый слой Живой брони принял это тепло в себя и запечатал, не давая пройти дальше.

Я вытолкнул нас сквозь потолок в генераторную секцию снизу, раздвигая бетон, и первое, что увидел, — это оранжевый свет. Не огонь, а раскалённый воздух над генераторными блоками, дрожащий и плотный, как над жаровней в десять раз больше любой, с которой мне приходилось работать. Дальняя стена читалась нечётко — температура искажала пространство. Рундуки с управляющей электроникой вдоль левой стены уже деформировались; металлические кожухи пошли вздутиями пузырей.

Второй ряд блоков был еле виден за первым, там, где жар стоял особенно плотно.

— Вижу, — просипел Дитрих.

Маршал глянул вперёд, потом на меня.

— Я не учёл одну вещь, — произнёс он с той же ровностью, с которой докладывают о тактическом просчёте. — При аварийном сбросе давления накопители дадут мощный импульс. Не взрыв — выброс. Металлический каркас здания примет его на себя, — он выдержал паузу, достаточную, чтобы я успел осознать сказанное. — Если никто не укрепит конструкцию в тот момент, когда пойдёт импульс, всё сложится вокруг нас, хоть Бастион и устоит.

Я оглядел потолок секции. Бетонные перекрытия с рёбрами арматуры, несущие балки перекрытий второго уровня, системы трубопроводов — всё это я ощущал как карту, потому что металл в здании был мне так же привычен, как потоки воды вокруг гидроманта.

— Ты открываешь клапан, — мой голос звучал ровно, будто мы обсуждали погоду, — а я держу каркас.

Маршал отрывисто кивнул. Он шагнул в самое пекло, и оно радушно приняло его.

Дитрих шёл туда, куда не мог войти ни один обычный человек. Воздух вокруг него дрожал всё более плотными волнами по мере продвижения вглубь секции, и там, где кожухи генераторных блоков уже светились тускло-красным, маршал двигался с уверенностью человека, идущего по парковой аллее.

Он исчез за вторым рядом генераторов, и я перестал его видеть.

Осталось только ждать и подобно атланту держать на себе весь мир.

За вторым рядом генераторных блоков жар стоял сплошной стеной.

То была не метафора, а физическая реальность, ощущаемая кожей лица как сплошное давление. Жар обтёк его тело, не причинив вреда. Никакой защитный барьер не принимал удар на себя, просто пиромант и огонь существуют по одним законам. Всё, что дар маршала позволял делать рождалось из той же природы, что стояла сейчас перед ним раскалённой стеной.

Огонь не мог убить Дитриха фон Ланцберга по той же причине, по какой вода не может утопить рыбу. Он был частью его природы, топливом, питавшим его ещё с тех пор, когда отец-барон с гордостью сдал сына в послушники Ордена.

Ожоги у пиромантов были не случайностью и не признаком недостаточной силы. Огонь не прощал таким магам лишь одного — рассеянности: стоило ментальной хватке дрогнуть, и стихия брала своё. Здесь, где жар давил со всех сторон и не собирался ослабевать, Дитрих не мог позволить себе ни секунды невнимания. Только жесточайший контроль удерживал его от того, чтобы мгновенно превратиться в огарок.

Третий ярус открылся за поворотом между двумя рядами машин — длинный проход, где кожухи генераторных блоков слева и справа раскалились до тёмно-вишнёвого свечения. Металл менял цвет, когда температура доходила до такого уровня, и здесь металла было много: трубопроводы, крепёжные стяжки, болтовые соединения площадок обслуживания. В рунные пластины интеграции были вплавлены кристаллы Эссенции. В штатном режиме они давали ровный синеватый отсвет, сейчас горели алым, на грани срыва. Накопительные решётки вдоль стен потемнели от перегрева, и сквозь решётки пробивалось то же багровое свечение — слепящее и неровное, с короткими выбросами в стороны, которые означали, что Эссенция ищет выход. Всё это полыхало и мерцало. Проход выглядел так, словно кто-то загнал Дитриха внутрь работающей доменной печи, предварительно закрыв выходы.

Восточная стена нашлась там, где и должна была. Дитрих запомнил аварийный клапан ещё при изучении технической документации, как один из тех мелких фактов, которые оседают в памяти без особой причины: ручной сброс давления, не зависящий от управляющей электроники. Тогда это казалось просто любопытной деталью чужой инженерной мысли. Сейчас от этого зависели сотни жизней.

Откидная крышка защитного кожуха аварийного клапана оказалась приварена.

Не в буквальном смысле — замок держал, петли держали. Но температура деформировала корпус, и крышка сидела в пазу с натягом, который не был предусмотрен. Маршал потянул — без результата. Потянул сильнее, упёршись левой ладонью в стену рядом. Металл раскалился до того уровня, когда прикосновение для обычного человека означало бы немедленный ожог. Для Дитриха жар был просто информацией — стихия, которую он держал под контролем всю жизнь, не могла причинить ему вреда, пока контроль не ослабел. Он коснулся раскалённой поверхности и начал работать.

Крышка упорно сопротивлялась.

Маршал отступил на шаг и оценил ситуацию с той быстротой, которая отличала его даже сейчас. Деформация корпуса шла вдоль одной оси — температурное расширение сдавило правый край паза. Если выровнять температуру в этой точке, металл вернётся в допустимый зазор. Это означало обратное — тепловой отток, управляемое локальное охлаждение. Опытный пиромант, умеющий контролировать температуру с разницей в сотые доли градуса, мог это сделать.

Дитрих положил правую ладонь точно на деформированный край. Начал тянуть тепло из этого участка металла в себя, направляя его через ладонь в соседнюю балку. Металл не хотел остывать — вокруг было слишком много источников нагрева, и они компенсировали отток. Маршал усилил передачу энергии. Это было похоже на попытку вычерпать воду из протекающей лодки — бессмысленно с точки зрения конечного результата, но правильно с точки зрения нескольких секунд, которые нужны, чтобы сделать одно конкретное действие. Металл под ладонью чуть изменился, потеряв красноту на долю секунды — на ту самую долю, которой хватило.

Крышка открылась с резким лязгом.

За ней стояла рукоять — красная, в защитной обмотке, которая давно прогорела и теперь держалась только за счёт того, что материал превратился в спечённый слой. Дитрих охватил её обеими руками и повернул.

Рукоять не шла.

Резьба клапанного механизма была рассчитана на нормальные условия. При нынешней температуре стержень клапана расширился внутри корпуса настолько, что поворот требовал усилия, убивавшего большинство технических инструментов. Дитрих не был силачом в том смысле, в котором силачами являются рыцари с боевой трансформацией. Он весил восемьдесят три килограмма, и его руки принадлежали человеку, который всю жизнь полагался на точность, а не на массу.

Рукоять повернулась на двадцать градусов. Встала.

Маршал выдохнул — коротко, не тратя времени — и снова налёг. Рукоять держалась. Дитрих переставил руки, нашёл другую точку опоры и потянул с тем молчаливым, бесцветным усилием, которое остаётся, когда думать уже не о чём, а останавливаться нельзя.