Отдельно стоял ящик с образцами, которые Бирман подготовил заранее: контрольные срезы рунных сплавов, эталонные кристаллы для калибровки контуров, набор измерительных инструментов, от которых у Озолса загорелись глаза, когда он впервые их увидел. Малогабаритное, ценное, незаменимое.

— Аккуратнее с кристаллами, — предупредил Карл, заметив, как один из моих людей потянулся к ящику. — Калибровочный набор хранится в определённой последовательности, нарушишь порядок, потом месяц восстанавливать.

Я оставил архивное крыло и поднялся наверх, к свету.

Вторая часть работы требовала другого подхода. Документы и оборудование — вещи, которые можно описать, упаковать и погрузить. С людьми всё сложнее.

Данила свёл меня с тремя старостами из минских деревень, и через них мы за два дня нашли двадцать шесть человек, когда-то работавших на заводах Бастиона до прихода Ордена. Самому младшему из них было за шестьдесят, самому старшему — восемьдесят три. Половина осталась в Минске при Ордене в роли прислуги: убирали казармы, чинили мебель, готовили еду. Рыцари использовали их как обычных слуг, даже не подозревая, что старик, моющий полы в трапезной, когда-то калибровал рунные контуры на тех самых генераторах, что стояли в подвале. Местные благоразумно умалчивали о своей квалификации, чтобы не попасть на костёр. Остальные переселились в окрестные деревни и тихо доживали свой век.

Большинство из них были слишком стары, чтобы стоять у станка по двенадцать часов. Руки тряслись, спины гнулись, глаза видели хуже, чем требовалось для точной работы. Я понимал это с первого взгляда на каждого из них, и они это понимали тоже. Один, бывший мастер литейного цеха, седой и высохший, с узловатыми пальцами, которые он прятал в карманы, сказал прямо: руки уже не те, тонкую работу не потяну. Я ответил, что мне нужны не его руки, а его голова. Старик посмотрел на меня долго, молча, потом спросил, что я имею в виду.

Ответ его вряд ли удивил. У меня имелись чертежи, образцы, оборудование. У меня были инженеры Дитриха с отличной теоретической подготовкой, но в узких областях и без опыта серийного производства. Чтобы запустить промышленность на моих территориях, требовались не десятки мастеров, а сотни. Обученных рабочих, техников, наладчиков, людей, способных прочесть чертёж и воспроизвести по нему деталь. Таких людей у меня не было. Их нужно было вырастить, и для этого нужны были учителя.

Техникумы. Ремесленные школы. Курсы подготовки, вечерние классы, ученичество при мастерских. Старики из Минска были живыми носителями знания, которое нельзя вычитать из чертежа: при какой температуре начинает капризничать этот конкретный сплав, как звучит турбина, когда подшипник разбит на десятую долю миллиметра, почему рунная полоса, нанесённая по одним и тем же чертежам, работает у одного мастера и не работает у другого. Практическое знание, впитанное за годы работы. Знание, которое передаётся только от человека к человеку, от руки к руке, а не через бумагу.

Семеро из двадцати шести передали ремесло детям, а трое — внукам. Не в виде формального обучения, а через то, что передаётся за обеденным столом, в мастерской, между делом: этот сплав плавится при такой-то температуре, эту руну наносят в таком порядке, этот инструмент держат вот так. Обрывки, фрагменты, осколки целой инженерной школы, разбитой полвека назад и рассыпанной по крестьянским избам.

Принудительно я никого не тащил. Предложение было конкретным: должность наставника в техническом училище, очень щедро жалованье, жильё за мой счёт. Для тех, кто ещё мог работать руками, — место мастера на производстве с правом набирать учеников. Для тех, кто уже не мог, — преподавательская ставка, класс, материалы и обязанность передать всё, что знают, следующему поколению. Полвека их знания не были нужны никому. Орден запрещал технологии, белорусские князья не имели ни средств, ни мощностей, чтобы эти знания применить. Старики хранили ремесло по инерции, по привычке, по упрямству, передавая детям то, что казалось бесполезным наследством мёртвой эпохи. Теперь кто-то пришёл и сказал: мне это нужно, и я за это заплачу на вес золота.

Двадцать один из двадцати шести согласились, не раздумывая. Трое попросили день на сборы и разговор с семьями. Двое отказались по здоровью, и я не настаивал. Помимо стариков, набралось ещё девятнадцать человек из числа их детей и внуков — молодых мужчин и женщин, у которых вместо дипломов была устная традиция и руки, привыкшие к инструменту. Эти могли и работать, и учиться одновременно. Через год-два лучшие из них сами станут наставниками.

Вечером, проверяя списки у себя в комнате, выделенной мне в жилом крыле Бастиона, я подвёл предварительный итог. Документация упакована и готова к отправке. Образцы инвентаризованы. Люди собраны. Оставалось ещё два-три дня: просеять остатки архива, забрать то, что Бирман обнаружит при окончательном осмотре четвёртой секции, и набрать ещё людей, если найдутся. Инженеры Дитриха, формально мёртвые уже несколько лет, они не числились ни в одном реестре, и в Минске их ничего не удерживало. Для них фон Ланцберг был единственным человеком, которому они доверяли и которому были обязаны жизнью. Когда маршал объявил им, что все члены Ордена переходят на службу ко мне, ни один не задал вопросов. Бирман только уточнил условия содержания.

Следующие три дня слились в однообразную, методичную работу. Карл завершил осмотр Бастиона, составил окончательную опись и передал мне два дополнительных ящика с образцами — на сей раз фрагменты рунных сплавов и комплект запасных деталей к измерительным приборам, которые невозможно было изготовить без специализированного оборудования. Озолс и Фишер фотографировали монтажные схемы, привязывая каждый снимок к точным координатам внутри Бастиона. Мои люди закончили выемку архива и перешли к упаковке: тубусы с чертежами укладывались в транспортировочные контейнеры, проложенные мягкой тканью, ящики с образцами опечатывались.

Параллельно я продолжал набор людей. Через старост и местных жителей нашлись ещё девять человек с техническими навыками: трое бывших заводских механиков, литейщик, двое электриков, женщина-чертёжница, работавшая на Бастионе ещё девчонкой, и два молодых парня, обученных отцами обращению с промышленным оборудованием. Всего, вместе с первой группой, набралось тридцать четыре человека, готовых ехать со мной. Негусто для перезапуска целой промышленной базы, но вместе с людьми Бирмана этого хватало, чтобы начать.

На четвёртый день, когда всё было упаковано, погружено и готово к отправке, мы с Данилой стояли у портальной арки. Бастион за нашими спинами жил непривычной жизнью: наверху стучали молотки, люди Рогволодова латали стену, по коридорам ходили белорусские дозорные, которые ещё не привыкли к тому, что это теперь их крепость. Ливонский корпус фон Штернберга был разбит и бежал за Западную Двину с потерями, после которых повторная попытка в ближайшие месяцы была бы безумием.

Метаморф стоял, заложив пальцы единственной руки за пояс. Обрубок второй, перевязанный чистыми бинтами, он держал прижатым к телу, не обращая на него внимания, словно потерянная конечность была мелкой бытовой неприятностью, о которой не стоило вспоминать.

— Казимир Адамович — теперь твоя проблема, — сказал я, глядя на арку. — И решить её стоит как можно скорее.

Данила чуть повернул голову. Тёмно-карие глаза смотрели на меня из-под коротко стриженных волос, в которых прибавилось седины за последнюю неделю.

— Корсак — живой свидетель, — добавил я. — Это козырь. Используй его, пока он не потерял полезность.

Рогволодов помолчал секунду, потом коротко наклонил голову.

— Дело ясное, Полоцкий ответит, — произнёс он ровно, без угрозы и без бравады. — Будь уверен.

Я не стал добавлять ничего. Советовать ему не требовалось, предлагать помощь было бы оскорблением. Его земля, его дело, его право предъявить счёт.

Несколько секунд мы молчали, глядя на то, как техники вводят координаты.