— Отметьте: прибыл наполовину, — обронил старший из них писарю, не поворачивая головы.

Секундомер в его руке щёлкнул один раз, в самом начале, и больше не понадобился: такое опоздание считают уже не в секундах.

Воевода Бакланов выбежал следом за дружиной, застёгивая мундир, но выходило скверно, одежду перекосило. Голос его опередил разум: с крыльца он потребовал назвать, кто, мать вашу так и растак, прислал и по какому вообще праву⁈ Старший комиссии вместо ответа подал предписание. До середины листа воевода оставался багровым. Побелев к подписи, он разом растерял всё желание задавать вопросы.

Дальше проверяли арсенал. За ключами каптёрщик ходил так долго, что ревизор успел дважды обойти оружейный склад снаружи и один раз заглянуть под навес. На стол легла опись, толстая тетрадь с жирным пятном во всю обложку, будто на ней год резали сало. По описи в Судогде числилось полсотни автоматов «Вихрь-5». На стойках, пересчитав дважды, нашли тридцать один. Про недостающие каптёрщик выговорил единственное: в ремонте. Бумаг на этот ремонт не отыскалось ни одной. «Ремонт» в военном хозяйстве занимал ту же нишу, что загробный мир в проповеди: туда уходит лучшее, обратно ничто не возвращается, и задавать уточняющие вопросы считается бестактным.

Голоса старший ревизор не повысил. Он задал три вопроса, с расстановкой: где ремонтируют, кто подписал отправку, когда обещали вернуть. На первый каптёрщик ответил невнятно и не сразу, на втором оглянулся на воеводу, на третьем замолчал совсем. Писарь комиссии записал в журнал и это безмолвие — теми же ровными строчками.

Журналов у комиссии имелось при себе три. В первую записывали людей: сколько числится по спискам и сколько живых вышло на плац. Во вторую — стволы, бронежилеты и кирасы, опись против наличия. В третью — снабжение: что отпущено из казны, что дошло до места, что растаяло по дороге. К полудню в каждой прибавилось страниц, и комиссия ушла из Судогды, не притронувшись к обеду, который спешно накрывали в доме воеводы.

Устройство армий меняется от века к веку, обед для проверяющих вечен: это единственное оборонительное сооружение, которое воевода успел привести в полную готовность. Правда, за всю историю ревизий накрытый стол ни разу никого не спас, но уповать на него не перестали — вдруг когда-нибудь да подействует.

В полусотне километров восточнее, у самой кромки Пограничья, другую комиссию встретили иначе. Воевода Диденко ждал ревизоров у ворот сам, и первым его словом было не «по какому праву», а «наконец-то». Едва гости спешились, он потащил их по хозяйству чуть ли не силком. Распахивал каптёрки со штопаными тулупами, которые люди донашивали третью зиму. Выкладывал последние четыре цинка патронов, весь запас на полторы сотни бойцов. Арифметика выходила по семнадцать патронов на человека — количество, при котором стрельбу принято называть не обороной, а кокетливым заигрыванием. Совал в руки подшивку рапортов за три года, аккуратных, пронумерованных и оставшихся без ответа: из столицы на них не пришло ни строки.

— Хоть вы услышите, — в голосе воеводы не осталось злости, одна усталая надежда.

Писарь заносил его хозяйство в те же книги, что и судогодское, ровно и без пометок. Разница заключалась не в строчках. Там опись разошлась с наличием, потому что постарались люди. Здесь всё сходилось до последнего цинка, и от этой честной арифметики делалось тяжелее: воеводство не разворовали, его забыли. Реестр обязан был отразить и такую неудобную правду. Провал провалу рознь: один растёт из воровства, другой от того, что землю бросили, и лечат их по-разному.

Ещё дальше, в деревне на сорок дворов, ревизор разговаривал со старостой у колодца. Спрашивал про воеводу. Староста поскрёб бороду и честно припомнил: приезжал, было дело, при прежнем князе, охотился в здешних лесах. С той поры ни самого, ни людей его в деревне не видели: дозоров нет, сигнальной вышки нет, на волчьи стаи зимой мужики ходят сами, всем миром. Ревизор спросил про налог. Староста удивился вопросу: налог собирают исправно, каждую осень, до последнего мешка, уж этого у власти не отнять. Ревизор записал оба ответа рядом, на одной странице, и ничего к ним не прибавил. Спрашивать больше было не о чем.

К вечеру маршруты трёх комиссий сошлись на постоялом дворе у большой развилки, где тракт расходится на владимирскую и муромскую ветки. За сдвинутыми столами сидели люди в дорожных шинелях, и среди мисок со щами лежали ревизорские подорожные, прижатые от сквозняка солонкой. Записи сверяли тут же, не отрываясь от ужина: обменивались листами, спорили о какой-то графе, диктовали друг другу названия сёл. Разговор, как всякий разговор усталых людей за едой, съехал с цифр на главное: ради чего по уездам гоняют десятки комиссий разом.

— Суздальского воеводу помните, — немолодой ревизор с оспинами на щеках многозначительно подмигнул. — Тот исправно писал рапорты, годами: обстановка спокойная, происшествий не отмечено. А в его ведении боярин Шубин восстановил незаконные заставы и сельскую школу закрыл. Воевода про всё это знал не хуже самого помещика. Разогнать заставу — дело одного дня, только для этого пришлось бы ссориться с боярином, а он вместо ссоры садился писать очередной рапорт. Бумаги шли, службы не было. После того Его Высочество и спросил: кто у меня на местах служит, а кто числится?..

— И что оказалось?

— А то, что ответа нет, — ревизор постучал ложкой о край миски. — Ни у кого во всех его землях. Треть воевод сидит с назначения прежних князей. Переаттестации не проходил ни один и никогда. Мы с вами и есть ответ на этот вопрос, который велено добыть.

Помолчали, поработали ложками. Молодой писарь из второй комиссии переворошил свои листы и выдал свежее, с южного маршрута: тамошний воевода, из самых горластых, после проверки сел строчить во Владимир жалобу на произвол проверяющих. Требует унять, разобраться и повсеместно наказать.

— Пусть пишет, — чиновник с землистым лицом усмехнулся в кружку. — Жалоба на князя подаётся князю же.

Хохотали за столом долго, до слёз: после недели и трёхсот километров по зимним трактам человека веселит любая малость, а тут и повод был законный. По одному этому смеху случайный слушатель понял бы то, до чего пока не додумался жалобщик: у всех комиссий один хозяин, и деваться от его проверки некуда.

Штурм не удался, и это нужно было честно признать.

Источник не чинился, продавец не продавал, бить было некого. Городов, которые не берутся приступом, я повидал за две жизни достаточно и твёрдо помнил, что с ними делают дальше: их берут осадой. Осадное дело из всех, кто собрался этим утром в моём кабинете, знал один я. Мне случалось сидеть по обе стороны стен, считать хлеб по головам и мерить воду кружками, потому слово «норма» не вызывало у меня того суеверного отвращения, какое я читал на лицах остальных. Норма старше любого из нас на добрую тысячу лет. Инструмент как инструмент, вроде багра: некрасивый, зато рабочий.

Врать себе я тоже не собирался: пакет, который предстояло продавить за это утро, не лечил ничего. Он сбивал жар. Браться за него следовало именно поэтому. Жар, который вовремя не сбили, убивает вернее хвори, а до самой болезни я рассчитывал добраться позже, когда больной перестанет метаться.

За столом сидели пятеро: Германн Белозёров с папкой, распухшей со дня первого доклада ещё на палец; Григорий Крылов с одним-единственным листом, который, я знал по опыту, стоил иной папки; Родион Коршунов; Артём Стремянников, выдернутый мною из Аудиторского приказа посреди недели. У дальнего края пристроился Манфред Фишер, единственный, кто не понимал, зачем здесь нужен инженер, и оттого сидел напряжённый, будто палку проглотил.

— Считать буду вслух, Прохор Игнатьевич, чтобы после никто не говорил, будто не слышал, — казначей раскрыл папку и повёл пальцем по столбцу. — Казённых остатков при нынешнем расходе хватит на дни. Не на недели. Прокормить горючим всех желающих я не в силах, и задача стоит не «как всем помочь», а иначе: кого мы отключаем первым, кого последним. Это выбор, и выбор неприятный. Предлагаю делать его в этом кабинете, пока его не сделала за нас очередь у колонки.