Возражать никто не взялся: с арифметикой, разложенной на столе, спорить тяжело.

— Начнём с тех, кого выбор устроит меньше всех, — я кивнул Крылову. — Перекупщики.

— Списки готовы, — глава Сыскного приказа положил свой лист поверх казначейской папки. — Сорок семь человек по трём городам. Все брали помногу и впрок, у всех склады, у половины склады чужие, арендованные на подставных. Прикажете — возьмём к вечеру.

— А если не прикажу? — полюбопытствовал я.

— Возьмём к утру, — Крылов едва заметно улыбнулся.

— Одно слово, прежде чем прикажете, — Стремянников подался вперёд. — Вы собираетесь брать перекупщиков на глазах у всего Содружества, в самый разгар кризиса. Завтра каждый листок от Риги до Брянска выйдет с одним заголовком: тиран душит торговлю. Я не отговариваю, просто озвучиваю последствия.

— Такая цена меня устраивает, — отрезал я. — Скупка не остановится, пока скупщику ничего не грозит. Пусть пишут хоть про тирана, хоть про чёрта лысого. Тиран с полными бензоколонками переживёт газетную брань, князь с пустыми не переживёт и её.

Крылов сделал пометку на листе и больше в разговор не вступал: своё он получил.

Со вторым пунктом вышло дольше. Норму отпуска в одни руки частные колонки уже завели сами, кто во что горазд, и узаконить её значило всего лишь заменить сорок самодельных правил одним казённым. Загвоздка крылась не в литрах.

— Поскольку машинами в наших землях в основном владеет знать, Прохор Игнатич, — Коршунов говорил без бумаги, по памяти, как всегда, когда речь шла о настроениях, — мужику с телегой ваша норма безразлична. Он бензина отродясь не покупал. Ограничения ударят по аристократам. Для них одна очередь с лавочником оскорбительнее самой нехватки, и жалобы пойдут не в вашу канцелярию, а зазвучат во всех салонах. Считайте это не предупреждением, а прогнозом погоды.

— Стерпят, — я не стал смягчать. — Общая очередь уравнивает честнее любого моего указа. Кому она оскорбительна, волен пересесть на лошадь: заодно проверит, чем жил его славный род последние десять веков.

На третьем пункте все разругались со всеми за четверть часа. Служебный транспорт полагалось заправлять вне нормы, и на слове «служебный» каждый принялся выгораживать свою епархию: Фишер вступился за машины, необходимые для продолжения стройки железных дорог, Крылов за транспорт следователей, Германн за машины казначейства, и даже Коршунов сухо заметил, что его люди пешком ходить не могут по роду занятий. Я слушал ровно до тех пор, пока список «служебного» не перевалил за половину всего транспорта княжества, после чего обрубил: врачебные, сыскные, военные, грузовые, везущие проводольствие, точка. Остальные ведомства встают в общую очередь и приучаются беречь бензин, как патроны.

Когда спор о списках улёгся, Стремянников заговорил снова, на этот раз медленнее прежнего, подбирая слова с осторожностью сапёра.

— Есть предел, о котором честнее сказать сейчас, чем спотыкаться о него потом. Аресты идут для борьбы со спекуляцией и искусственным дефицитом, и бьют они по перекупщикам, по тем, кто скупал чужое ради перепродажи в момент кризиса. Владелец собственных запасов под эту статью не подпадает и подпасть не может: товар его, цена его, хоть тройная, хоть десятикратная. Закона он не нарушает ни буквой, ни духом. Закрыть эту щель можно только изъятием частного добра.

— То есть ровно тем, чего от меня ждёт вражеская коалиция, — договорил я за него. — Сегодня я забираю бензин у барышника, завтра репортёр спросит, чья мельница следующая.

— Именно так.

Собственность священна во всех землях и во все века — ровно до того дня, когда у власти кончается что-нибудь важное. Бензин, зерно, терпение. Я взвесил. Чутьё воина требовало бить по всякому, кто наживается на чужой беде, и бить во всю мощь. Логика подсказывало иное: изъятие похоронит доверие к казне на годы вперёд и подарит врагам готовое обвинение, которое на фоне готовящейся реформы по крепостным похоронит это начинание.

— Щель остаётся открытой, — подытожил я. — Терпеть её дешевле, чем закрывать. Вернёмся к ней, когда кризис минует и цена вопроса переменится.

Оставался вопрос, который я нарочно приберёг напоследок и который был хуже всех предыдущих, вместе взятых. Слух о том, что топливный голод устроил я сам ради своей чугунки, я слышал у колонки собственными ушами. Теперь мне предстояло вслух решить, кому лить в первую очередь, и любому решению приписали бы причины из области политики. Выбор был подлый. Дать дороге приоритет означало собственной рукой подтвердить сплетню. Не дать — придержать проект, в который вложено больше, чем в любой другой.

— Дорога встаёт на общую норму, — я обвёл взглядом стол и остановил его на Фишере. — Наравне с частными перевозчиками, без единой льготной цистерны. И об этом будет объявлено публично.

Манфред вскинул голову. Открыл рот, набрал воздуха, посмотрел на меня и закрыл рот, так и не произнеся ни слова. Дотошный инженер умел считать не только допуски: он понял последствия такого шага. Стройка теряла месяца полтора, если не два, и я жертвовал ими с открытыми глазами. Цена выходила честной. Спорить со сплетней словами бессмысленно, её убивают делом, и дело должно быть таким, чтобы его нельзя было истолковать превратно.

— Тогда у меня техническая мелочь, чтобы дважды не собираться, — Германн дождался паузы. — Наливные колонны отправляем первой очередью, вне общего графика движения. Документы перевожу на упрощённую форму: путевой лист и накладная, одна сверка на выпуске вместо двух. Иначе горючее будет стоять у ворот нефтебаз, пока писари гоняют бумаги по кругу.

— Сверки заведены не от скуки, — заметил Крылов без нажима.

— На сверки нужны дни, — казначей даже не поднял глаз от папки. — Дней у нас нет. Горючее нужно было вчера.

Довод был здравым, и я кивнул. Скорость в осаде стоит дороже канцелярского порядка, а порядок можно будет вернуть, когда кончится голод.

Договорить нам не дали. Дверь распахнулась без стука, и дежурный гвардеец выпалил с порога: у колонки под Ковровом стрельба, двое раненых, толпа перевернула машину заправщика и расходиться не желает. Крылов поднялся раньше, чем гвардеец закончил, Коршунов вышел следом, и совещание оборвалось само собой.

Через семь дней я стоял у окна кабинета и слушал доклад, который в любой другой месяц назвал бы хорошим. Очереди у колонок укоротились вдвое. Цены остановились и даже подались назад. Перекупщики размышляли о превратностях судьбы в новых стеснённых обстоятельствах, владельцы придерживали языки, листки сменили заголовки с «топливной петли» на «твёрдую руку». Германн докладывал с осторожным облегчением человека, вышедшего из горящего дома, Стремянников позволил себе слово «стабилизация».

Поздравлений я не принял. Счёт я вёл трезво: куплены недели, две, от силы три. Топлива в княжестве за эти дни не прибавилось ни на каплю, и ни одна из моих мер не могла его прибавить. Осада выигрывает время, войну выигрывает подвоз припасов. На что потратить купленные недели, я уже знал.

Город Орёл с самого утра звонил во все колокола: наследник брянской княгини Одоевской, Григорий, венчался с княжной Софьей Ухтомской, единственной дочерью здешнего князя, и на свадьбу съехалась знать с половины Содружества.

Своё место за столом князь Михаил Павлович Долгоруков нашёл по карточке с золочёным вензелем, и сказала эта карточка о его положении больше, чем весь сегодняшний колокольный звон. Год назад, на осенних именинах у Одоевской, он сидел по правую руку от хозяйки, через два прибора. Сегодня его усадили за второй стол, между тугоухим тамбовским боярином и вдовой соляного откупщика[1]. С соседом ему повезло: единственный человек в зале, не слышавший о его позоре, потому что не слышавший вообще ничего. Рязанский князь умел читать такие послания без переводчика: после капитуляции в Белой Палате его, как говорилось в Библии, взвесили на весах и нашли слишком лёгким.