Я не мог прийти в штаб и сказать: держите дорогу до начала июня, потому что я знаю. Меня спросили бы: откуда. И я мог бы ответить только одно, и после этого ответа меня бы либо связали, либо стали слушать во всём, и второе было хуже первого.

Значит, оставалось идти с другой стороны.

Не от того, что я помню. От того, что мы видим.

Двенадцатого я поехал в Вёшенскую.

Штабная комната была та же, и людей в ней было столько же, и они всё так же писали одно и то же в четыре книги.

Докладывал я коротко и по бумагам.

— Первое. С марта у них на юг идёт первоочередное снабжение. Строка из ихней же ведомости, взята двадцать пятого марта.

— Второе. С двадцатых чисел апреля наблюдатели четыре раза отмечали большие обозы, идущие по южной дороге мимо нас. Записано у меня и на дальней заставе.

— Третье. Девятого и одиннадцатого мая над нашей дорогой прошёл самолёт. Одиннадцатого — дважды и низко, над самой дорогой.

— Чей? — спросили от стола.

— Не знаю. Знаков не разобрали.

— И что вы из этого выводите?

Вот тут надо было не переступить.

— Вывожу одно, — сказал я. — Что нашу дорогу кто-то нынче рассматривает. И что заботу на юге они с марта ставят первой. Больше ничего не вывожу.

— И чего просите?

— Прошу оставить резерв у переправы и разрешить усилить смены до июня.

— До июня, — сказал сидевший за столом и посмотрел на меня. — Отчего до июня?

— Оттого что мы сейчас держим тремя сменами, и до начала лета дотянем. Дальше — нет.

Три смены стояли в нашей ведомости. Июнь был только у меня в голове. Вслух они легли рядом.

За столом переглянулись.

— Вы просите резерв, — сказал сидевший. — Резерв у вас есть.

— Есть. Двенадцать конных. Я прошу оставить их у переправы, а не забирать в общую сотню.

— Их и хотят забрать.

— Знаю. Оттого и прошу.

— Двенадцать конных — это двенадцать конных, — сказал он. — У нас на восточном участке нынче не хватает сорока.

— На восточном участке нет переправы.

— На восточном участке дорога на Казанскую.

— На восточном участке дорога, — сказал я. — А у нас единственный брод, который сектор сейчас держит. Дорогу обойдут. Брод не обойдёшь.

Он подумал и записал.

Брыкин ждал меня во дворе.

— Ну?

— Разрешили.

— До июня?

— До июня.

Брыкин шагнул ближе.

— Ты понимаешь, что тебе никто ничего не обещал? — сказал он. — Разрешить стоять — это не то же, что дать людей. Тебе дозволили держаться. Держаться будешь сам.

— Понимаю.

— И вот ещё. — Он посмотрел на меня искоса. — Ты нынче говорил гладко, а под конец соврал.

Я промолчал.

— Ты сказал: до начала лета дотянем. Ты не знаешь, дотянем ли.

— Не знаю.

— Так зачем сказал?

— Затем, что мне нужно было разрешение, — сказал я. — И затем, что дотянуть — это моя работа, а не их.

Брыкин пожевал ус.

— Смотри, — сказал он. — Ты нынче поставил своё слово на июнь. Ежели в июне ничего не переменится, тебе это припомнят, и припомнят не мне.

— Знаю.

— Ну и хорошо, что знаешь, — сказал Брыкин. — Знающему легче: он хоть не удивится.

Двенадцатого после штаба, ещё до полудня, мы пошли по коридору.

Пошли втроём: я, Тимофей и Архип, и до вечера обошли обе заставы, три поста и семь вёрст дороги.

Работы наметили много и всю мелкую.

Воду. По коридору стояло два колодца, и оба у дороги, и оба на виду. Мы наметили три места, где можно поставить бочку в кустах и подвозить в неё воду с ночи, и в трёх местах Архип нашёл, где вода подходит близко и где можно копать.

Патроны. Тимофей велел разложить малые запасы по трём точкам вдоль дороги вместо одной, и разложить так, чтобы каждый пост знал только свою.

— А если пост возьмут? — сказал Архип.

— Тогда возьмут одну треть.

Сухари. Их на постах не было вовсе, и это была моя вина: за апрель ни один пост не получил ничего, кроме приварка, а приварок возят, и возят его не всегда.

— По два фунта на человека на посту, — сказал я. — И менять раз в неделю, чтоб не залежались.

— Съедят, — сказал Тимофей.

— Съедят. Значит, будем считать.

Соль. Про соль сказал Архип, сказал последним, и оказалось, что это важнее сухарей.

— Без соли человек слабеет, — сказал он. — Я по людям видал: ходит, а работу не тянет. Ты его будешь ругать, а он не виноват.

— Сколько надо?

— По горсти на человека в неделю. И не в общем мешке, а у каждого своя.

— Почему у каждого?

— Потому что общий мешок кончается сразу, — сказал Архип. — Всегда.

Лопаты. Их у нас было девять на весь сектор, и я сказал взять ещё, где угодно и как угодно, и Тимофей записал это первым номером и подчеркнул, потому что без лопаты новый тайник оставался словом.

За нами по дороге шли две подводы и люди со смен. К седьмому часу три бочки уже стояли в намеченных кустах, были полны и прикрыты хворостом; на трёх участках сухого берега лежали раздельные малые запасы патронов, каждый под своим счётом. Тимофей тут же составил три полные смены: у каждой были названный старший, время приёма и люди поимённо. Четвёртой смены не появилось, зато в трёх больше не осталось пустых мест и службы «до замены».

Запасной отход назначили не на бумаге. От дальней заставы прошли его до перевязочной низом, вдоль терновника; последним шёл Архип и срезал два места, где носилки не проходили. При тревоге старший поста выводил раненых, Тимофей принимал смены у перевязочной, я оставался с замыкающими. Цена тоже стала видна: если противник брал один участок, мы теряли его воду и треть малого запаса, а двенадцать конных оставались у переправы и не уходили на восток.

К восьмому часу вечера мы дошли до дальней заставы и там сели.

Гаврила приехал туда с вечера и уже спал у стены, но проснулся, как только мы сели.

Он сел рядом, помолчал и спросил:

— Стёпа. А сколько мы так продержимся?

Я мог сказать: сколько надо. Мог сказать: до июня. Мог сказать красиво, и он бы это взял, и до утра ему было бы легче.

— Не знаю, — сказал я.

Гаврила подумал.

— Совсем не знаешь?

— Совсем. — Я смотрел на дорогу, серую в темноте. — Если они полезут всерьёз и большим числом — неделю. Если будут щупать, как в апреле, — месяц, может, два. Если у нас кончатся патроны раньше, чем у них терпение, — то до того дня, когда кончатся.

— А ты чего в штабе говорил?

— Я в штабе говорил, что дотянем до лета.

— Так это ж не то.

— Не то, — сказал я. — В штабе я просил разрешения. Тебе я отвечаю.

Гаврила посидел ещё немного.

Я ждал прибаутки. Он с апреля начал их говорить снова, и говорил всё чаще, и я по этому мерил, как он отходит.

Прибаутки не было.

— Ну и ладно, — сказал он и пошёл к своему месту у стены.

Тимофей у меня за спиной свернул цигарку и не закурил.

— Ты в это веришь? — сказал он тихо, чтобы не слышал Гаврила. — В то, что до июня надо дотянуть?

— Верю.

— А почему?

Я посмотрел на дорогу.

Я мог бы сказать: потому что я это где-то читал. Я мог бы сказать: потому что помню. Я мог бы, наконец, сказать правду, и он был единственным человеком, который, может быть, не сошёл бы с ума, услышав её.

— Потому что если я ошибаюсь, — сказал я, — то ошибаюсь я, а не ты. Я сегодня в штабе поставил на июнь своё слово. Больше у меня ничего нет.

Тимофей повернул голову.

— Это, — сказал он, — первый твой ответ за два месяца, в котором я не услышал вранья.

Он закурил.

— И самый плохой, — добавил он.

Архип за всю ту ночь не сказал про июнь ни слова.

Он вообще про сроки не говорил никогда, и к маю я понял почему: он мерил не месяцами, а тем, что видел, а на месяц вперёд у него не было ни одного следа.

Мы просидели там до темноты.

В последних серых минутах ещё была видна дорога — вся, от заставы до поворота, семь вёрст пустой майской дороги, по которой ещё никто не шёл.