Шиада прикрыла глаза, позволяя морокам прошлого нагнать ее:

– Но если там, – жрица помнила, как, будучи ребенком, ткнула впереди себя пальцем, – другой мир, как же я смогу вернуться в этот?

Нелла улыбнулась вновь:

– Ты научишься.

Прошли годы, и Шиада действительно научилась. Ни у кого на самом деле не было иного выбора: испытание веры у Часовых было последним в обучении жриц и друидов. И пройти его предлагалось только единожды: кого не признавала магия Завесы, признавало молчаливое море.

Шиада помнила до сих пор в мельчайших деталях свой первый раз: первый скрежет исполинских копий, запах собственного страха, привкус облегчения и торжества. И еще чего-то особенного, что не покидает ее по сей день, сколь бы она ни отверзала Завесу между Этаном и Ангоратом. Чувство родного очага.

Лодка прибилась к берегу, и Шиада шагнула на землю. Не будет ей никогда иного дома, кроме этого, под всемогущим крылом Всеединой. Жрица набрала полную грудь воздуха и поняла: здесь она излечится.

Поприветствовав встретившихся на пути ее сестер, Шиада прошла в скромный домик храмовницы и испросила уединения. Та позволила молодой жрице войти.

– Я пришла отдать, что обещала, – произнесла девушка, склонив колени и голову, и протянула госпоже руку с лунным камнем. – Он принадлежал Второй среди жриц.

Нелла дрожащей рукой взяла камень, на мгновение сжав в ладони. Потом поднесла к глазам, отложила в сторону.

– Ты покинула обитель девой храма Шиады, но вернулась чем-то совсем иным. – Храмовница подняла Шиаду с колен. Коснувшись на груди племянницы подвески из другого лунного камня, которую та надела взамен отданной Агравейну, ровным голосом выговорила: – Этот принадлежит Второй среди жриц, Шиада Сирин.

В тринадцать лет танин Бансабира Яввуз в очередной раз зашла в залу наград. Ее признали мастером боя на мечах и копьях (пешей и верхом). Она без промаха стреляла по голубям в небе с сотни шагов в темноте и при свете. В седле сидела, будто всю жизнь прожила в Архоне, стране коневодов. Ей не хватало физической силы для рукопашной, но она возмещала ее с лихвой удивительной проворностью и гибкостью. И всегда, когда держала в руках оружие – будь то сабля или ее вездесущие невидимые ножи, – наслаждалась красотой, которую находила в этой разящей стали.

Ее признали. Ее признали чем-то невиданным, из ряда вон выходящим… живой легендой… В тринадцать лет…

Бану стояла у деревянной доски и смотрела на одну из надписей. На пергаменте было три строчки сверху вниз: на ангоратском, на всеобщем, на ласбарнском:

«Бансабира Изящная, сто девятое поколение Клинков Матери Сумерек. Наставник – Тиглат Тяжелый Меч, первый номер сто шестого поколения. Урожденная танин Яввуз».

Бронзовый знак под письменами был один в один идентичен тому, что теперь хранился в ее комнате, в тумбе. Выгравированный узор означал восьмой ранг.

В этот раз Гор не стал ничего спрашивать у Бану – просто зашел как-то и заявил с порога:

– Ты остаешься доучиваться еще два года.

Девушка сидела с полураздетым торсом, в одном мягком корсаже, перетягивающем грудь. Поднялась с места и накинула черную короткую тунику с крохотными рукавами.

– Хорошо, – гордо сказала она, затягивая внутренние петли. Закончив, поморщилась, приложила правую ладонь к левому плечу. Вбитая на месте старого клейма татуировка в виде черной вздернутой сабли еще ныла.

Откинула с плеча заплетенную золотистую косу до лопаток и вышла, пронеся себя мимо наставника.

Гор усмехнулся – услышал в этом «хорошо» ту самую интонацию, с которой когда-то давно семилетний ребенок, стоя на берегу речки в Ясе, согласился поехать с ним в Багровый храм, чтобы научиться убивать врагов.

Перестав быть вещью, Бансабира взялась за кнут. Зашла однажды к Гору и швырнула плеть в ноги:

– Учи.

Гор вздернул бровь:

– Шавна надоумила?

Бану не ответила – все в храме знали, что Шавна Трехрукая специализировалась на владении кнутом. Равно как Тиглат был мастером меча, а для ладных ручек Бансабиры Изящной не было ничего роднее ножей.

Гор не противился. Бансабире не то чтобы очень нравилось, но в борьбе с врагом могло пригодиться многое. А кроме того, всегда хорошо знать не только как атаковать тем или иным оружием, но и как от него уклоняться.

К началу осени у Бану пошли первые успехи, а в Багровом храме все чаще стали появляться новые ученики, и подрастали те, которых клеймили пару лет назад. Двенадцати– и тринадцатилетние мальчишки, обучавшиеся у Шухрана и Ирэн, смотрели на Бансабирину метку в форме клинка с сомнением. Кто-то уже начинал шептаться, когда девушка проходила мимо: тринадцать лет, восьмой номер… вот если бы они были на ее месте, они бы, наверное…

Бану не трогало – им никогда не быть на ее месте. Шавна иногда просила подругу не быть с мальчишками столь суровой, но Бану отмахивалась от нравоучений – пусть говорят что хотят, только под ногами не путаются. Она-то, в конце концов, единственная доподлинно знает, какую цену взял с нее Гор за это самое восьмое место.

Тогда же сама Шавна Трехрукая взяла себе первого ученика, а Мастер Ишли наконец-то, вслед за своим легендарным учеником, достиг первого ранга.

Учила яды…

В очередной раз вышла в Великое море на карательной драге – ловить пиратов: рабы и золото всегда к месту. Бансабире в командование дали двадцать человек – все из числа еще не доучившихся до конца пятого года. Когда они вернулись на остров, нечто до боли горделивое кольнуло внутри – то, что всегда делал Гор или командир отряда, с которым она покидала Храм Даг, теперь делала она сама…

На высоких воротах стражник, заметив группу людей, немного наклонился и спросил:

– У кого из вас есть право голоса?

– У того, кто служит Матери Сумерек, – так же громко ответила Бансабира.

– Как ты служишь Ей?

– Воздевая сталь!

– От кого ты получила свою?

– От того, кто известен в этих стенах как Тиглат Тяжелый Меч!

– Что ты возьмешь здесь?

– То, что отдам!

– Открыть ворота! – приказал стражник.

Въехали в крепость. Несколько гарнизонных сразу присоединились к ним, чтобы сопроводить отряд с пленными до храма, через торговый и жилые кварталы.

В середине апреля старейшины храма отправили в красные пески Ласбарна отряд из восьми человек. Лидером одной из четверок и командиром всей группы назначили Астароше, шестой номер. Второй квартет возглавила Бану. Задание было несложным – торговые дела, рабы, выгода. А между делом – усадить в нужное кресло местного князька и помочь ему наладить тайные отношения с Бледными островами. Ласбарн приходил к мысли, что самое время запасаться оружием, которое у них прежде отняли, и людьми, которых прежде угнали. Долго они ждут своего часа, долго томятся под игом Западного Орса…

Уложились за месяц, в пустыне потеряли двоих. Бомльшую часть времени провели в оазисе Квиххо. Благодарный князь устроил в честь их отбытия прощальный вечер. Приставленные служанки украсили Бансабиру к ужину: подвели глаза, уложили волосы, облачили в роскошное струящееся платье из архонского льна. Недолго думая Бану попросила ленты и смастерила себе подвязки на ноги – чтобы хоть как-то закрепить ножи. Выйдя из шатра, где ее готовили, выглядела царственно, юно, сиятельно.

Командиров князь пригласил за свой стол, остальным четверым тоже отвел почетное место. Сидеть полагалось на расстеленной кошме из верблюжьей шерсти. Астароше быстро сориентировался и, подав Бансабире руку, повел к предложенному круглому столу.

Пили Клинки Богини мало. Астароше не пил вовсе.

Благодарный князь, с огромной тыквообразной головой, проводил прибывших до шатров. Командирам дали отдельные, остальных поселили вместе. Чтобы избежать вопросов, князь выдал Астароше за дальнего родича, который приехал от своего отца с приветом и торговым предложением. Бансабира по вымыслу была его невестой и, поскольку требовалось беречь девичью честь, спала отдельно. Остальные числились охраной.