«Да ему больше тридцати», – между делом подумала Бану.

– Хотя бы иногда! – продолжил мужчина. – Знаю, я всего лишь рядовой, даже не десятник, тем более сотник, и у меня нет права думать, что я…

Одхан не договорил – подлетевшие по безмолвному приказу Раду два «меднотелых» скрутили просителя.

– Как ты смеешь поднимать руку на тану?! – Раду прорычал, точно бурый медведь, разбуженный в зиму. Все взоры обратились на них.

Мгновенно Раду достал из ножен меч и приставил к горлу Одхана. Неожиданно на его кисть под гардой опустилось нечто белое, прохладное, мозолистое. Мужчина проследил алебастровую дорожку и увидел светлокожее лицо, вскинутое в «бесстрастном» возмущении. Тихий женский голос спросил:

– Разве не говорила я тебе, Раду, не приближаться ко мне ближе, чем на двадцать шагов?

– Это так, госпожа, но ваш отец поручил мне оберегать вашу жизнь, и я…

– Ты, Раду, – с нажимом заверила танша, сверкая изумрудными глазами, – лишишься левой руки, если еще раз посмеешь нарушить приказ.

– Но, та… – Женские пальцы надавили сильнее на его кисть, а лицо стало настолько выразительным, что Раду осекся на полуслове.

– Я все понял, – уныло пробубнил здоровяк, убирая меч в ножны. – Прошу извинить.

Коротко поклонился, кивнул «меднотелым», державшим Одхана, сделал шаг в сторону.

– Стой, – приказала тану. Раду замер. – Я не позволяла тебе уходить.

Громадина тяжело дышал, а Бану вернула лицу былое спокойствие.

– Поверь, когда понадобишься, Раду, ты узнаешь первым.

– Как пожелаете.

– Можешь идти.

– Слушаюсь.

Бансабира выдержала паузу, пока Раду отойдет на двадцать шагов, а остальные телохранители отца вернутся к тренировке. Одхан все еще стоял на одном колене.

– Благодарю, госп…

– Встань.

Взвинтился и выпрямился. Недоумевая, пронаблюдал, как Бансабира ловко спрятала нож за одно из тайных креплений в одежде.

– Я не очень хороша в рукопашной. Фиксируй удары и следи за собой, я устала ходить в синяках.

– Да, тану Банса…

Бану атаковала.

На исходе того дня женщина послала Юдейра сообщить Одхану, что тот стал первым отобранным в отряд телохранителей тану Бансабиры. Одхан ликовал.

За ночь до разделения воинства для новых бросков Сагромах зашел к Сабиру с единственной просьбой – пересмотреть стратегию. Тан Яввуз поинтересовался о причинах, а услышав ответ, в сердцах назвал соратника идиотом. Они не для того почти месяц собирали информацию от всех шпионов и планировали последующие действия, чтобы менять что-то сейчас по воле каких-то дурацких предчувствий и внутренних голосов.

– Если она и впрямь твоя дочь…

– Снова ты об этом! – гаркнул Сабир. – Сколько можно, я все решил!

– Тогда позволь мне пойти с ней, – прямо заявил Маатхас.

Сабир в который раз за вечер уставился на друга и соратника круглыми глазами. Нельзя, раздраженно бросил он. Нельзя. У каждого из них в этой войне своя задача, нечего, да и не время, крутить шашни на глазах у армии. Как Сагромах ни просил, Сабир был непоколебим: ни под командованием Маатхаса, ни в качестве сподвижника, ни как-либо еще Бансабиру с ним, Сагромахом, Свирепый не отпустит.

Маатхас покинул шатер Сабира не столько расстроенным, сколько озадаченным. Внутреннее чутье настойчиво требовало от тана узнать Бансабиру лучше. Она не самая красивая женщина, что он встречал, и вряд ли вообще женщина, и он Бану даже за руку ни разу не держал, слова вольного себе не позволил и… Ему надо удостовериться.

Или забыть.

В Аэлантисе, столице Архона, тихо отмечали скорбную дату – четвертую годовщину со дня смерти покойной королевы. Король Удгар и принц Агравейн ужинали вдвоем, предаваясь светлым воспоминаниям, когда женщины их семьи еще жили с ними. Однако после трапезы отец пригласил сына к себе в кабинет. И начало разговора не сильно обнадежило молодого человека.

– Вспоминать о женщинах Тандарион – это хорошо, – говорил король, – но ввести в семью новую девицу, которой можно было бы дать наше имя, – лучше.

– Ох, отец, – усмехнулся красавец богатырь, – опять ты об этом.

– Кто виноват, что старик Тидан так долго раздумывал над вашим браком?

– Кто виноват, что ты не дал поколебаться ему еще немного и расторг помолвку? – в тон ответил принц.

– Ты, кажется, осуждаешь меня? – усмехнулся король.

– Нисколько.

– То-то же. Помнится, ты больше всех кричал, что не можешь на ней жениться.

– Ей было всего двенадцать!

– Твоей матери было столько же, когда я женился на ней, и нам это не помешало быть счастливыми.

– Да-да, я помню, это всегда был твой главный аргумент.

Удгар пропустил замечание мимо ушей и продолжил:

– И кстати, твоей новой невесте не намного больше.

Агравейн вскинул глаза на отца, замерев на полпути в кресло:

– Новой невесте?

– Ага, – пробормотал Удгар, выпятив нижнюю губу и сведя брови. Король усиленно рылся в бумагах на столе. – Ришильда Арвейль, – говорил он между делом, – жемчужина княжества Водолея, прекрасная дева тринадцати лет, ну и так далее и далее. Словом, сам увидишь, я все решил.

– Приятно узнать, – ответил Агравейн бесстрастно. – Но меня все же смущает, что она вдвое младше.

– Тебе двадцать пять.

– Как скажешь. – Железногривый был сама сговорчивость. Удгар, оторвавшись от поиска, вытаращил глаза от удивления:

– И что, это все? Все эмоции насчет собственной свадьбы?

– Отец, помилуй, какие у меня должны быть эмоции? Ты сказал жениться – я женюсь; ты тычешь пальцем на ком – я согласен. Какие ко мне претензии?

Король смерил сына оценивающим взглядом. Что ни говори, слава сильнейшего из богатырей всего континента, помноженная на происхождение и красоту, сделала свое дело – Агравейн был прост и пресыщен одновременно.

– Я любил твою мать, хотя, видит Богиня, любовь не снизошла на нас, как вдохновение на поэта, – резонно заметил Удгар.

– Я рад за вас, отец. Но я не полюблю ее, будь даже она первой красавицей в Этане. Вернее, второй – красивее Шиады Праматерь явно никого не создала.

– Шиада… что за Ши… А, опять ты про свою жрицу, – отмахнулся король.

– Она на то и жрица, чтобы не быть моей или чьей-нибудь еще.

– В любом случае женишься ты на Ришильде – Водолеи давно не получали повода не отбиваться от рук.

– Да женюсь-женюсь, отец. Скажи, когда и куда прийти. Ну, в смысле, где я должен дать тысячу клятв в любви и верности, которые намереваюсь нарушать четырежды в год?

– Агравейн!

Принц отмахнулся:

– Отец, я понимаю твое негодование, но и ты меня пойми! Я не могу забыть об этом. – Он вытащил из-за ворота дублета подвеску из горного хрусталя. – Я возьму в жены Ришильду, подарю тебе внука, но четырежды в год со своего позволения буду забывать о собственных брачных узах. Ночи Нэлейма я намерен проводить на Ангорате, и если в ближайший год Шиада – ей должно быть уже семнадцать или около того – не напишет мне, что стала женщиной, я поеду с вопросами к храмовнице. Не думаю, что она прогонит архонского наследника.

– Агравейн! – пуще прежнего выдохнул Удгар. О том, что он что-то искал среди бумаг, король на время позабыл.

– Мне трудно это тебе объяснить, но… у меня такое чувство, будто Богиня-Мать сама притягивает меня к Шиаде, собственной рукой сводит наши пути.

– Единственное, что притягивает тебя к Шиаде, сын, – та штука между ног, которая твердеет всякий раз, когда ты вспоминаешь об этой жрице! Какого бы истого жреческого имени у нее ни было, Ришильда тоже может стать для тебя священной чашей, если ты ей позволишь. – Король вернулся к бумагам на столе и, так и не найдя искомой, изложил суть дела так. – Будет об этом, – сменил он тему, – вот хотел тебе сообщить новость. Сегодня получил письмо из Адани. Царь Тидан долго дочку без жениха не удерживал – пообещал ее руку в Западный Орс. Так что теперь твоя бывшая невеста Майя Салин претендует на кресло царицы Орса.