Женщина растолкала супруга.

– Ши… Шиада? – спросил герцог, хмурясь и с трудом ворочая языком.

– Ты должен разбудить короля.

– Что? – Берад приподнялся на локте. Шиада сидела в кровати с прямой спиной с таким видом, будто провела в этой позе полночи, не сомкнув глаз.

– Буди короля, тебя он выслушает.

Круг времени еще не достиг осеннего равноденствия, когда король Нирох вывел войска на юг – воевать с саддарами.

В замке короля Нироха осталось не так много женщин, многих мужья отослали по домам, в глубь страны. Потянулись долгие, бесцветные месяцы ожидания известий. Вести были редки и далеко не всегда радостны: удача на поле брани переменчива.

Шиада и Элайна держались в стороне от прочих обитательниц Кольдерта, исключая наследную принцессу Виллину. В разговорах с невесткой Шиада пыталась прояснить – что связывало Берада Лигара и Тарона Ладомара? Отчего ее муж ненавидел дом Ладомаров так сильно? Элайна искренне разводила руками:

– Я правда толком ничего не знаю, Шиада, это было давно.

Завидев мрачное лицо подруги, Элайна посоветовала Шиаде спросить мужа.

«Спросить Берада?» – вскинулась Шиада. Да в самую последнюю очередь! Спрашивать у кого-то стороннего значило позорить и себя, и его. Кэй наверняка в курсе, правда, он отбыл к рубежам герцогства. Королева Гвендиор должна знать, но уж эта точно рта не раскроет, если ее знания могут хоть чем-то помочь Шиаде. Оставалось либо спросить Богиню, либо умерить свое любопытство. Жрица выбрала второе.

Шиада настаивала, чтобы Элайна много времени проводила на воздухе, и с радостью составляла ей компанию. Нередко к ним присоединялась Виллина с новорожденным сыном Нораном. Первое мнение Шиады о том, что внутренность этой женщины лучше наружности, оказалось верным. Некрасивая, Виллина была одной из немногих дам, которые говорили о чем-то, кроме столь привычных и уже до смерти надоевших тем. Несмотря на то что Виллина была новоиспеченной матерью, а Элайна ждала ребенка, женщины не так уж часто заговаривали об этом в присутствии жрицы.

Оставаясь наедине с Виллиной, без христианской подруги, Шиада частенько переводила разговоры в русло веры. Принцесса всегда с увлечением внимала, чем радовала жрицу: не суть важно, насколько образован человек, главное, чтобы он хотел знать больше. Разумеется, и королева, и епископы во всю прыть пытались оградить Виллину от общения с язычницей-ведьмой, но толком ничего не выходило.

Настал октябрь.

Три тысячи бойцов во главе с Бансабирой стояли в низовьях реки Бахут, где когда-то перебили вверенный ей в Багровом храме отряд, посланный за бубенцами Желтого дома Луатаров. «Глаза бы не видели эту проклятую заводь», – думала Бану, оглядывая воду. Желания опять ступить в нее у Бану не возникло бы, даже будь она трижды пьяной.

Впереди лежала переправа – не самая простая, если вспомнить сообщение разведки: одно из ведущих подразделений черных Дайхаттов двигалось следом. Получив сведения, Бану думала недолго – написала письмо отцу, что Русса и Видарна успешно обогнули гору Митал и со дня на день зайдут за озеро Сатусан, врезавшись в самое сердце Черного танаара. Она-де, как только управится с муштрой новобранцев, подоспеет брату на помощь и врежется в Дайхаттов с фронта.

Разумеется, Бану сделала все, чтобы неприятелю с трудом удалось перехватить послание. Понадеявшись на удачу, танша не прогадала – преследователь развернул войска к озеру Сатусан, дав Бансабире время перебраться на другую сторону реки.

Перейдя Бахут, Бансабира двинулась дальше.

Ее воинство было немногочисленным – она хорошо понимала это, отходя от отца еще в начале кампании. Понимали и Гистасп с Гобрием – командиры, приставленные Сабиром в отряд дочери «для мудрого совета». Бану не выказала ни сопротивления, ни недовольства – молча возглавила маневренный отряд конницы и легковооруженных пехотинцев и лучников, которому – так сказали остальным – полагалось ослаблять пограничные земли центральных танов и при возможности переговорить с вредным и склочным Иденом Ниитасом. Хотя подобная возможность виделась мистической даже самому Сабиру.

Будоражить Яс лихими налетами пришлось Бансабире по вкусу – ей ли не знать, как зависимы полководцы от обеспечения, пунктов снабжения, городов и главное – людей, которые все меньше и меньше расположены воевать за обдирающих их танов и все больше единодушны в своей склонности к мятежу. Не то чтобы беспорядки настигали ее собственный отряд, но ведь в Храме Даг таким бунтом во все времена грозили тысячи рабов, и что делать в таких случаях, Бану представляла отчетливо.

Бансабира вышла от берега в низину перед заросшим кустарником холмом. Дурная позиция, мгновенно сообразила танша. Обернулась на своих – утомлены тяжелыми скорыми переходами из-за дышавшего в спину врага и переправой через упрямую реку. Выбора нет, надо разбивать лагерь.

Пока ставили шатер, Бану обошла несколько караулов. А когда вернулась, у полога дожидались Гобрий и Гистасп, явно нервные. Не спрашивая разрешения тану, вошли следом.

Гобрий был коренастым сорокадевятилетним брюнетом с обильной проседью и казался на редкость суровым отцом большого семейства; Гистасп был высоким худым бойцом тридцати пяти лет. Из-за светлых глаз, кожи для мужчины белее обычного и пепельных волос до плеч он имел немного болезненный вид. Характером Гистасп попервости напоминал Бансабире гончую: такого впусти в курятник, птиц не просто передавит – как порядочный охотничий пес, уложит тушки одна к одной на скамейку, похвастаться хозяину.

– Тану, – сказал Гобрий. Голос сухой, скрипучий. – Скажу напрямик. Выбранная вами позиция для лагеря крайне неудачна.

Бану не обернулась – искоса бросила короткий взгляд:

– Опустим это.

– Гобрий прав, госпожа, – мягко вмешался Гистасп, подойдя ближе. – По крайней мере, не стоило устраивать здесь лагерь – дали бы два-три часа отдыха и прошли дальше…

– Я, кажется, сказала, что мы опустим это.

– Тану! – чуть повысил голос Гобрий. – Задерживаться здесь – самоубийство! С ближайшего холма всего один спуск! Не удивлюсь, если этой же ночью…

Бансабира лениво обернулась:

– Если у вас больше нет никаких очевидных истин, на предмет которых вы желали бы меня просветить, можете быть свободны. Я пришлю Юдейра с распоряжениями.

Гобрий сжал зубы и вышел, демонстративно взмахнув полог. Гистасп, поклонившись, извинился за товарища и пожелал тану доброй ночи.

– Гистасп, – окликнула Бану перед выходом, – скажи Гобрию, чтобы был готов сняться с места в любое время. И сам будь готов – как ты понимаешь, ночевать в лагере мы не будем.

Гистасп сдержал улыбку:

– Слушаюсь.

Юдейр, ожидавший снаружи, попросил разрешения войти и спросил, не нужно ли чего.

«Чтобы эти умники засунули свою гордыню куда поглубже и верили мне, но это не по твоей части».

– Сведения, которые тебе было велено достать.

Молодой мужчина огляделся и, понизив голос, сообщил:

– Все как вы говорили: наверху холма начались приготовления.

– Вели им отдохнуть, – кивнула Бану. – Ко мне на охрану пришли Одхана. Сам после ужина поспи, пойдешь со мной.

– Есть!

Танша выглянула на улицу. Наскоро розданные указания развести костры, заняться сбором провианта и топлива, возводить вал и запастись древесиной в ближайшей роще – выполнялись активно. Закатав рукава утепленной туники (после переправы всем стоило отогреться), Бану молча приблизилась к солдатам, которые чистили пойманную рыбу. Надо побыстрее сворачиваться с ужином. Напасть с холма могут в любой момент. Хотя, если верить разведке, враг очень полагается на ночное время суток и вообще немного ленив.

Ахтанат Бут Наадал, племянник действующего тана, расположившийся лагерем на холме над стоянкой Бансабиры, приложил палец к губам, затем воздел руку. Щелкнул пальцами и указал в направлении «поганых пурпурных псов». Оползнем сошло по единственному спуску синезнаменное войско, накатилось на лагерь Яввузов с едва поднявшимся над землей первым уровнем вала, с многочисленными кострами стражи, с отдыхавшими командирами… и, к неописуемой радости Бута, всего парой сотен бойцов…