– Стало быть, тан Сабир приставил ко мне соглядатая? – «Не удивительно».

– Что вы, госпо…

Бансабира отрицательно покачала вздернутым указательным пальчиком той руки, которой сжимала края бокала. Заговорила легко, будто о будничном:

– Не трудись оправдываться. Все и так ясно. Твой выбор небогат, и твое мнение никого не интересует. Сказано смотреть за мной – будешь смотреть и докладывать, как велено. – Наконец полностью обернулась к мужчине лицом и заговорила совсем другим, не терпящим возражений тоном: – Но чтобы ближе двадцати шагов я тебя рядом не видела. Свободен.

Вот так, сразу! Вмиг переменилась… и где ее вчерашнее радушие?

– Что-то еще? – Бану вздернула бровь.

С чувством тысячекратного непонимания вменяемой ему вины Раду поклонился женщине:

– Нет, тану, прошу простить. – Нелепо пятясь, громадина вышел.

За следующие несколько дней Бансабира поняла две вещи. Стоустая молва в свое время действительно по всему Ясу разнесла сказы о подвигах Руссы-Акбе – за полтора года военных действий в начале войны «Яввузов бастард» много раз вел северян Пурпурного танаара к победе. И когда «длинное ухо» пронесло по всем рядам объединенного северного воинства весть о том, что единокровная сестра одолела богатыря в поединке, начало сбываться пророчество Ирэн Безликой – легендами стало обрастать имя самой Бансабиры.

Всякий раз, когда молодая тану, или, как ее называли в войсках, «маленькая танша», шла среди рядов «меднотелых» – пятитысячного элитного воинства и личной гвардии тана Яввуза; когда она появлялась в передвижных псарнях, чтобы привыкнуть к работе с волкодавами; когда проверяла работу командиров и капитанов, натаскивающих в дни этого огромного бивака отряды; когда приходила на конюшни выбирать боевую лошадь; когда каждое утро вместе с телохранителями отца уходила подальше от шатров тренироваться; когда таскала воду подобно рядовым или пленным; когда появлялась на советах в шатре Сабира; когда возглавляла группы охотников и своей рукой насаживала тушки лисиц на пику или пронзала копьем кабана с первого броска – всегда ее провожали оценивающие и восхищенные взгляды, и повсюду за ней стелился осторожный шепоток, опасливый среди благородных и восторженный среди простых.

Неизменно за тану Яввуз, как теперь было положено обращаться к Бансабире, следовали оруженосец Юдейр и личный телохранитель Раду. То, что дочка Яввуза Свирепого приблизила первого – семнадцатилетнего рядового, без должной выслуги и происхождения, – тоже вызывало шепоток – укорительный, злословный, с прицокиванием. Что до Раду – как бы Русса ни убеждал сестру быть приветливей и мягче с его товарищем, женщина отмахивалась. Напоминать охраннику о расстоянии двадцати шагов не приходилось.

Однажды «Яввузов бастард» завел с сестрой речь, что, если она-де недовольна службой телохранителя, возможно, лучше попросить отца сменить его. Но разговаривать о назначении Раду с отцом Бану даже не думала. Решение тана неоспоримо, сказала она однажды брату. Если его родня не станет подчиняться этому закону, никогда дом Яввузов не добьется подданства и преданности других.

Вскоре по приказу Сабира Свирепого из близ расположенной крепости Ширак (две лиги на северо-запад от леса Цукхато) Бансабире доставили женские доспехи и еще кое-какую одежду. Тогда же с вылазки возвратился ее кузен Рандоно, потерявший сто двенадцать человек. На следующей за тем неделе Бансабире представили последних прибывших на совет командиров – Бедвира, капитана под начальством тана Маатхаса; Нера Каамала, младшего брата Этера, и двух кузенов самой Бану – ахтанатов Таввана и Махрана. Последний, сын покойного Доно-Ранбира, командиром не был, а возглавлял отряд из десяти лучших лазутчиков. Для северянина Махран был довольно мал – дюйм в дюйм с самой Бану – ловок, проворен и при этом удивительно вынослив. Он-то и принес сведения, необходимые для дальнейших решений.

В те дни на исходе лета командиры, а в их числе и Бансабира, договорились, что Этер Каамал со своей частью войска перейдет за реку Ашир и встанет обороной на переправе, чтобы отрезать путь на север Шаутам и их союзникам. Его брат Нер должен был держать ту же широту значительно западнее, на границе Пурпурного и Золотого танааров. Поскольку из трех северных домов серебряный Яфур Каамал, отец Этера и Нера, обладал наименьшим наделом и воинством, ему на ближайшие месяцы доверили оборону альянса. Благо и Маатхас, и Яввуз отослали в фамильные чертоги еще оборонительные войска – на случай, если придется помочь Каамалам или обезопасить себя от них.

Брат Сабира Ванбир вместе с сыном Тавваном и шестью тысячами солдат должен был раньше бежевых занять холмы над озером Сатусан, куда, по сообщению Махрана, уже двигалось четырехтысячное воинство черных Дайхаттов. Еще четыре тысячи под рукой командира Видарны Сабир послал отбивать реку Латарт на западе, просекающую в теплое время года, подобно голубой ленте, плодородную долину за холмами, где они осели сейчас. Центральную полосу страны Сабир Свирепый Яввуз оставил для себя, пяти тысяч своих «меднотелых» и двенадцати тысяч остальной армии, отдельные подразделения которой возглавлялись Бансабирой, Руссой, Гистаспом, Видарной, Отаном и Гобрием – командирами тана.

Кроме того, в центральной полосе Яса находился еще один благородный дом защитников, Сиреневый дом Ниитас, и на его счет у Сабира стали возникать отдельные соображения. Он не просто так назвал наследницей дочь, о которой мало что знал, несмотря на теплоту в груди по поводу воссоединения. Теперь, когда Бану вернулась, прежний альянс Яввузов и Ниитасов мог разгореться с новой силой – ведь правящему ныне Идену Ниитасу Бансабира приходилась родной внучкой.

В дни стоянки в лагере царила тренировочная атмосфера, и в короткие сроки стало привычным нет-нет да и увидеть, как в послеобеденные часы упражняется маленькая танша то с братом, то с отцом. Многие быстро уяснили, что людская молва не лгала, когда разнесла по всем станам весть о победе сестры над бастардом: юную госпожу признали мастером боя на мечах и копьях, с саблей и шестом, пешей и конной; она обладала недюжей для женщины выносливостью и без промаха стреляла с обеих рук.

И однако все это не приближало Бану ни к окружению отца, ни к солдатне. Высоко вознеслась неведомая танша и была чужой.

После тренировки с ножами женщина традиционно переходила к другим – Юдейр приносил перевязанные между собой громадные мехи с водой, женщина вешала их на шею и, расставив ноги, приседала. Когда не держали ноги – падала на землю, вытягиваясь и поднимаясь на руках. Юдейр отвязывал один мех и располагал его меж лопаток женщины…

В такие моменты – многие понимали – Бансабира, босая, взмыленная, в закатанных штанах, с лоснящимся лбом, тяжело дышавшая и ловко перекидывающая меж пальцев ножи, приседавшая с водой и таскавшая ее вдоль берега и к холмам, казалась невероятно простой и обычной женщиной и была солдатне ближе всего.

Уже заканчивался общий завтрак и сбор, а Бансабира все еще тренировалась.

Раду, голодный и злой, неизменно находился в двадцати шагах. Бану иногда казалось, что этот громадина теперь и днем и ночью на глаз сможет определить это расстояние. Даже через пятьдесят лет.

Было почти десять часов. Бану, опять вооруженная ножами, провернулась, занеся руку, и… раздался лязг.

«Что за?!..» – пронеслось в голове.

Включилась мгновенно и, вложив остаток сил, круговым движением отвела вражеский кинжал. Державший его мужчина – без дюйма шести футов ростом, короткостриженый, черноусый – сделал шаг назад и внезапно склонил голову, припав на колено.

– Простите меня, госпожа, – протараторил непримечательным голосом. – Я Одхан, рядовой из «меднотелых». Умоляю, – заговорил горячо, опустив голову еще ниже, – позвольте мне тренироваться с вами!

– Чего? – нахмурилась, плотно сжимая рукоять ножа.

– Тану Бансабира, позвольте мне тренироваться с вами! – повторил молодой мужчина намного тверже и уверенней, подняв голову и заглянув женщине в глаза.