Но некую неправильность происходящего я ощущал всем собой — ну почти всем, кроме желудка и еще пары органов, которые были вполне довольны.

Я же убийца! Мне сидеть восемь лет! И даже если считать, что пролетят они — оглянуться не успеешь, как стая голубей над колонией, то… Дальше-то что?

Я понятия не имел, что дальше, однако Прасковьи там точно не было. Шестым чувством чувствовал, мог бы поручиться.

А поскольку я все-таки человек честный, хоть и осужденный, а еще — очень занятой…. Короче говоря — да.

Я прячусь.

И сам от этого не в восторге.

— Прасковья, у меня сейчас дело важное. А потом я к тебе зайду, давно собираюсь. Поговорим.

— Не о чем мне с тобой говорить, — безапелляционно заявляет Прасковья, — Макар!

— Эм… В смысле?

— В коромысле! Не о чем, говорю, говорить! Сама все знаю!!! Молчи. Всем от этого лучше будет.

И Прасковья сноровисто засовывает мне в карман куртки сверток с пирожками, а в другой карман — термос. Ловко, как Скоморох.

— Нет, забери, пожалуйста, — и я тащу сверток обратно.

— Щас! — восклицает фельдшерица. — Ничего я не заберу! А ты что не съешь — ребятам отдашь, вот и весь сказ. Все! Не о чем говорить!

И, пока я пытаюсь вытянуть чертов сверток, схватив меня за руку, слегка подается вперед. Смотрит в глаза — секунду, не больше.

— Все! Успехов… на мероприятии.

— Гхм. Спасибо.

Ну вот и что делать — не на дорогу же выкидывать пирожки? Это уж совсем чудовищем нужно быть. И спорить некогда! И сама Прасковья уже удаляется, преисполненная достоинства, обратно к медблоку.

Ладно.

Потом с нею поговорим… После. Пора на мероприятие — наконец-то санкционированное начальством.

Сверток греет мне пузо — пока через куртку.

Двери в актовый зал тяжеленные — словно в церковь. Чтобы тот, кто с пыхтением их отворяет, преисполнился важностью происходящего там, внутри… Трудно ею не преисполниться, когда не можешь туда, внутрь попасть. Доводчик тут надо довести до ума, вот что.

В предбаннике — ну то есть, конечно, в фойе — многолучевая звезда на бетонно-мозаичном полу: как ни странно, никакой магии, просто украшение. Тут же стоят уродливые железные вешалки — как стадо хромых оленей.

Менее величественные двери — но тоже двустворчатые — ведут непосредственно в зал. В нем царят дивные запахи древней пыли и свежей хлорки: пыль на креслах, обитых линялых бархатом, задниках и кулисах, а хлорка… ею позавчера пацанов заставили стены дезинфицировать, ну те и увлеклись сверх меры. Разводы на бежевой краске заметны издалека.

На сцене — стол, на столе всегдашний мутный графин. Мне кажется, что из этих графинов технички цветы поливают, и их же ставят потом начальству — водицы испить. Нет?

Начальство, собственно говоря, на месте — представлено Карасем, то есть, пардон, старшим воспитателем Вольдемаром Гориславовичем. Рожа у него недовольная, а впрочем, как и всегда.

Воспитанники тоже на месте — оба корпуса, и Буки, и Ведьмы. Сидят в основном порознь. Тэкс… Пробегаюсь по залу взглядом.

Фредерика Фонвизина и Сергей Карлов в первом ряду: старосты. Тут же расположилась Аглая — у нее теперь статус выше, дрейфует в когорту преподавателей. Значит, подходит только первый ряд.

Егор занял место в центре — в амфитеатре, так сказать. Рядом кучкуется его свита: Тумуров, Увалов, Саратов, еще несколько пацанов, которые ходят стайкой за Строгановым, как моськи за вожаком… кстати о Саратове, да. Хорошего мало, но видеть эту проблему Егор упорно отказывается.…Ладно, сейчас не до них.

На «галерке» расположились отрезки: Бугров, кажется, лузгает семки (где взял? — в «комке» их не продают!), Гортолчук развлекается, гоняя вокруг желтой люстры рой мух. Полет валькирий, понимаешь.

Рядом с отрезками расселись и второгодники, причем у Юсупова поза церемонная, спина прямая — в актовом зале человек, как-никак! — а вот Танюхина головная боль, Граха — та едва ли не ноги сложила на макушку девочке с косичками, которой не повезло оказаться перед уручкой.

Я поднимаюсь на сцену, чтобы занять второй стул из трех, рядом с Карасем.

Хорошо, что он тут — не стул, в смысле, а Карась. Направлен Дормидонтычем легитимизировать происходящее — по прямому распоряжению господина попечителя. И сейчас Карась хрипло орет в зал, привстав с места:

— А ну, поднялись, поднялись! Задние ряды! Никто не садится, пока все не встанут! Преподаватель зашел! Ну-ка!

Это от него польза, потому что приветствие стоя аудиторию дисциплинирует. Но мне все время неловко в этом плане воспитанников напрягать, предпочитаю махнуть рукой. А Карась — формалист. Иногда это хорошо.

— Садимся, — наконец, разрешает тот, когда я поднялся на сцену и занял предназначенный стул.

Стучат откидные сидушки, возня, все заново обустраиваются. Карась, как я замечал, принципиально говорит только «садитесь», а не «присаживайтесь». Потому что нечего тут.

— Передаю слово преподавателю магии Немцову Макару Ильичу.

Откашливаюсь.

— Добрый день. То, что я сегодня вам расскажу… и предложу попробовать… для меня лично это очень важно.

Летят смешки, доносятся выкрики: «А мы все это пробовать будем?» «А спереди пробовать или сзади?»

— Речь пойдет о вашем рейтинге. И как можно его менять — самим.

Смешки смолкают.

Плещу себе из мутного графина воды — и начинаю рассказывать. Теперь — им, воспитанникам.

Про то, что исправление невозможно без формирования чувства ответственности. Что ответственность должна быть настоящей, весомой. Что складывать эту ответственность на одного — в данном случае будет неправильно, а вот коллективное решение — то, что надо.

— Трындеж! — рявкает Граха с галерки совсем не девичьим голоском.

Наступает пауза.

— А что конкретно-то предлагаете, Макар Ильич? — вклинивается Карлов. — Расскажите! Мы слушаем.

Красавчик, переключил всех на конструктивное восприятие.

— Я предлагаю — и, кстати, администрация это одобрила, — чтобы вашим коллективным голосованием можно было добавить или отнять у конкретного воспитанника от тридцати до пятидесяти пунктов рейтинга. Повторяю — вашим решением. И администрация не станет это оспаривать. Верно, Вольдемар Гориславович?

— Да… — вяло машет рукой Карась. — Новая схема… Все согласовано…

Начинается шум — заинтересовались, ага. «А за что добавить», «а за что отнять», «а кто решать будет, кому отнимаем, а?»

Хлопаю по столу:

— Да, вопросы важные! И на этот счет у меня есть соображения. Обсудим! Но давайте так: сегодня у нас первый раз, то есть эксперимент. Сегодня рассматриваем вопрос: начислить ли баллы. Не отнять, а начислить. И кандидата для сегодняшнего обсуждения я позволил себе выбрать сам.

В зале повисает тишина — вот прям настоящая.

— Выходи, Степан.

Сбоку из-за кулисы выступает Степка. Бледный — кожа как у серого мышонка, — уши торчат. Шлепается на третий стул, глаза в пол.

— Сегодня мы обсуждаем случай Степана Нетребко, — давлю голосом я, чтобы не допустить гомона. — Итак. Честно говоря, полагаю, что каждому из вас история Степана известна. И я скажу: от него потребовалось большое мужество, чтобы прийти сюда, и за это я тебе, Степа, искренне благодарен. Сейчас лично от себя говорю.

…Да, Степка и вправду идти боялся.

Договаривался я с ним вчера — долго договаривался. Сначала гоблин вообще не захотел меня слушать — забился в угол мастерской, где теперь работает в одиночку (никто не встает с ним в пару), и шипел оттуда что-то про «не пойду» и «чо толку, ять». Потом я растолковал идею: не суд, а обсуждение. Не приговор, а возможность. Ты выступишь, расскажешь, как живется, когда с тобой никто не разговаривает. Они, наконец, послушают. Может, кто-то задумается.

— Ага, — пробубнил Степка, — задумаются. Над тем, как меня еще сильнее макнуть.

— Это шанс, — ответил пацану я. — Он есть. Так попробуешь этот шанс использовать или нет?