Вообще, в Слободе было тихо. Намного тише, чем на любом человеческом рынке! Словно под водой. Йар-хасут не орали, не мельтешили — хотя на иных перекрестках и площадях явно кипели и торг, и азартные игры. Чинно, с уважением к товару передавали хлам из рук в руки — и обратно; делали на столбах и корягах непонятные зарубки и пометки — и стирали их, пожимая руки. Иные торговцы сидели рядом со своими лотками и ящиками неподвижно, как ящерицы — и только когда кто-то приближался и вставал перед ними, разлепляли веки.

А сам городок этих карликов оказался многомерным! Сложно было сказать, где он конкретно находится, и где находишься ты, потому что сомнительного вида хибары — дома и лавки — окружали нас со всех сторон. Тут вроде как имелись холмы — потому что лесенки из утопленных в землю бревнышек вели то вверх, то вниз. И узкие улицы петляли по склонам этих холмов. Но открытого места, чтобы увидеть хотя бы кусок панорамы города, мы ни разу не встретили. Зато Слобода продолжалась в вышину: повсюду вколочены были кривые столбы, торчали шесты — а между ними тянулись подвесные мостки, которые составляли еще несколько ярусов этого… йар-хасутника. Ну и да, коряги на перекрестках. Коряги и стоптанные ботинки.

Попетляв по улочкам Слободы полчаса, мы устроили военный совет и решили, что без помощи местных точно не обойдемся. А значит, нужно было решить, что им отдавать.

— Браслеты бы приняли, — хмыкаю я, разглядывая себя и товарищей. — Вот было бы славно. Съела бы жаба гадюку.

Увы, как я выяснил еще у Сопли, казенные вещи карликов не интересовали, а скорее отпугивали. Ну если только с ними не было связано какой-то личной истории. А опричные арестантские браслеты Вышним и даже Срединным йар-хасут было не под силу снять — если только вместе с рукой. Такая вот магия казенщины, даже посреди Изгноя! Как говорил командир государевых людей в фильме про графа Калиостро — «достанем и из грядущего».

— У меня ремень есть хороший, опричный, — предлагает Карлос. — Мне его один вертухай продал… за парочку амулетов. Сгодится?

Качаю головой.

— Нужна эмоция. Яркое воспоминание, связанное с вещью.

— Тогда так, — Карлос рывком выдирает из левого ботинка шнурок и направляется к карлику в линялой рубашке в клетку, сидящему под ближайшей корягой. Рубашка йар-хасут велика, и одну ручонку он, как положено, продел в рукав, а вторую — попросту в дырку.

Вообще, глядя на некоторых жителей Изгноя, кажется, что они не очень хорошо представляют себе, как носить человеческую одежду. Ну или им все равно.

Карлос болтает шнурком перед карликом.

— Отдам, если ты расскажешь, как выбраться из Изгноя на Твердь, кто может открыть портал, как нам этого йар-хасут найти.

Карлик дергает за шнурок.

— Плохая мена, — шелестит он. — Вон за то — согласен.

Указывает тощим пальцем на эльфийку. Точнее — на ухо Аглаи, в котором висит сережка. Та самая… из цветных птичьих перьев.

Аглая, пожав плечами, поднимает руку.

— Но-но! — торопливо вмешиваюсь. — Погоди.

Я-то вижу: от сережки цветные тонкие нити вьются вглубь… И с ними внутри Аглаи связано очень много чего: и тяжелых, темных частичек, и светлых, легких. Понять нетрудно: вещица — напоминание о той ситуации с похищением и освобождением. Отдавать это воспоминание целиком — слишком много йар-хасут захотел. Столько не будет дадено!

— Получаешь сережку и память, которая к ней прилагается — рассказываешь подробно и без утайки, как ваша Слобода устроена и куда сейчас нам идти, чтобы к себе домой, наверх, к корпусу «Буки» вернуться. Самой простой и легкой для нас дорогой! Уговор? — уточняю я.

Карлик кивает:

— Сначала серьгу, потом совет дам! Мена!

Аглая вынимает сережку, а я делаю вот что: точечными манипуляциями открепляю от дешевенького украшения все нити, кроме одной: самой тонкой, короткой и склизкой. Остается этакий черный завиток, как волос в ванне. Не знаю, что это, но явно конкретный и неприятный аспект этого воспоминания. Может, испуг, когда Аглая в гробу очнулась. Может быть, отвращение: я же помню, какой у Батона на роже слизень лежал, когда мы Антоху из ящика доставали. Вот что-то этакое.

В общем, сережку мы ей новую купим! Память о похищении — шалишь, брат, ее нельзя отдавать. Из этого опыта, может, в Аглае новая личность родилась! Ну а вот конкретная микротравма… Ее, пожалуй, не жалко. Не только йар-хасут умеют хитрить.

Беру из пальцев эльфийки и вкладываю вещицу в ладонь йар-хасут:

— Получай!

Карлик сжимает кулак, а потом открывает рот — в изумлении.

— Обман! Надувательство!

— Неужели? — говорю я. — Сережка и память, которая к ней прилагается, все четко. С тебя — указание, где нам искать выход!

— Обмишулили! — верещит карлик.

Карлос, хотя и не понимает, что происходит, мгновенно включает режим «забычить»:

— Кто тебя обмишулил, убогий⁈ Слышь! По-твоему, он обманщик? Он — Строганов! Ты его разводилой назвал? Ответишь за эти слова? А?

Кажется, он намерен цапнуть карлика за грудки, и я едва успеваю отпихнуть Серегу от бедного йар-хасут. Вот это я понимаю, игра на поддержку! Даже с перебором…

— С-строганов⁈ — бормочет клетчатый йар-хасут, перестав орать. — Матушка моя трясина!

— Все, Вышний, не трясись! — кажется, я уже наловчился на глаз отличать карликов по рангу, только вот Нижних пока не видел, да и не готов, если честно. — Сережка — твоя, все как уговаривались. Теперь выполни свое обещание — и мы в расчете.

Клетчатый кивает.

— Ну, если так…

Рассказывает он вот что.

Слобода в Изгное — этакое внешнее кольцо вокруг Дворца и Усадеб. Вот там-то — в Усадьбах — как раз можно повстречать Срединных йар-хасут низших рангов (читай — высокопоставленных), и непосредственно Нижних. Включая — на этом месте клетчатый понижает голос — самих Владык. Из Дворца которых можно попасть к нам, наверх — как и Лодочник говорил.

Но есть способ проще. Найти Трактир.

— Старый Кыштыган его держит, недалеко тут, — бубнит карлик. — На площади. В трактире наверняка знают, как наверх вывести, у них там испокон веку болотного гостей принимают, дела ведут…

— А ну, поподробнее, — велю я, но клетчатый мотает башкой: он не при этих делах, мол.

— Тогда, — требует эльфийка, — укажи дорогу!

— Зачем? Очкастый нас просто сам проведет, — удивляется Карлос. — Верно?

— Нет, никак не могу, — отпирается клетчатый, — тут у меня торговое место!

Карлос поигрывает шнурком:

— Не понял! Кто сказал, что у тебя торговое место — тут? Конкретно мы тебе тут торговать разрешали?

Приходится двинуть Серегу кулаком в спину: что-то он разошелся, еще немного — начнет местных данью обкладывать, как в сериалах про 90-е.

— Серый, але! Заигрался! В себя приди!

Карлос вздрагивает, трет лоб.

— Ага, извини, Строгач… Как-то я здесь немного поплыл, в натуре… Странное место!

— Держи себя в руках, понял? И за Искрой приглядывай.

— Заметано.

— Могу, стало быть, клубочек свернуть, — предлагает клетчатый, кивая на шнурок Карлоса, — доведет!

Я молча гляжу на карлика: что попросит взамен? Йар-хасут мнется.

— Только можно мне, господин Строганов, того-этого…

— Что?

— Автограф!

Аглая прыскает в кулак, я, честно говоря, в растерянности.

— В каком смысле?

— Да в самом обычном, — машет руками карлик, — в самом обычном! Без заклада! Просто бумажку с росписью, как есть… На газетке вот! Просто…

Он мечтательно улыбается, демонстрируя зубы, мелкие и коричневые:

— От самого Строганова!

Аглая и Карлос, уже не скрываясь, ржут. Я, не найдя подвоха, пишу на краю «Сибирских огней»: «Клетчатому от С. на долгую память. С наилучшими пожеланиями». Не удержавшись, приписываю: «Расти большой».

Йар-хасут кланяется, складывает газетку вчетверо и пихает за пазуху. Затем, выхватив у Карлоса шнурок, скручивает его в комок и что-то шепчет.