Он выступает посреди холла корпуса «Буки» — отчего-то встреча проходит здесь, а не в актовом зале. На лицах и в позах согнанных под угрозой штрафа воспитанников отражается весь спектр скептицизма, презрения и старательно демонстрируемой скуки.

Конечно же, это значит, что они на самом деле они заинтересованы. Если бы не были — на мордах была бы только апатия.

— Мы оставим здесь наши буклеты… — продолжает вещать эльф.

— О, спасибочки! — вклинивается в его речь Гундрук, привольно рассевшийся на самом престижном на таких мероприятиях месте — на камчатке. — Как раз бумага в сортире закончилась!

По рядам бегут смешки, но Амантиэль Сильмаранович ни капельки не выглядит смущенным:

— Совершенно верно, — его мягкий голос перебивает смешки без повышения тона. — Предметы гигиены в сортире — вещь необходимая. Буклеты отпечатаны на плотной, хорошо впитывающей бумаге. Используйте их по тому назначению, которое для вас более важно.

В холле повисает настороженная тишина. Смешки сдуваются, как проколотый шарик. Все ожидали от эльфа гнева, высокомерной отповеди, брезгливой снисходительности… но не этого спокойного согласия.

Амантиэль выдерживает паузу, давая словам осесть, и продолжает:

— Однако бумага обладает и другими свойствами. На ней можно писать. Рисовать. Составлять списки. Например, списки того, что вам действительно нужно — хотя бы и гигиенических принадлежностей для уборной. А еще бумага может стать картой. Картой местности, где вы сейчас находитесь. Или картой путей, по которым из нее можно выбраться. — Эльф слегка наклоняет голову. — Бумага нейтральна. Она становится тем, во что ее превращаете вы. Как и энергия. Как и гнев. Как и скука. Мы оставляем бумагу здесь. А что с ней сделать — решать вам. Сжечь, использовать по предложенному назначению… или, возможно, записать что-то важное. Себе или другим.

Эльфа слушают, и не так, как учителей или воспитателей — вполуха, глядя в окно или считая трещины на потолке. Слушают внимательно. Кто с прищуром, кто с открытым недоверием, но — в тишине. Прежние позы — развалившись, демонстративно отвернувшись, упершись подбородком в ладонь с выражением смертельной тоски — поплыли, изменились. Кто-то выпрямил спину. Кто-то перестал качать ногой.

— Последнее, что я вам сегодня скажу. Я слишком поздно узнал, что вас собрали здесь под угрозой штрафов. К сожалению, я и мои соратники немногое можем изменить в этой колонии, но одно я могу обещать вам твердо: в дальнейшем участие или неучастие в деятельности «Моста взаимопомощи» никак не отразится на вашем рейтинге, ни в какую сторону. Если у кого-то появится желание поговорить или просто станет любопытно — мы будем в пятом кабинете учебного корпуса каждый день после трех часов, начиная с понедельника. Запись — добровольная. Если вам станет некомфортно или неинтересно, вы всегда можете уйти. «Мост взаимопомощи» ни к чему вас не обязывает. Спасибо, что выслушали. Буду рад видеть каждого из вас на наших встречах.

Ну да, ну да, где-то мы это все слышали — «вы можете бросить в любой момент, первая доза бесплатно»… Хотя, может, зря я себя накручиваю. В целом мне понравилось, что говорил этот Амантиэль Сильмаранович — вот же наградил Илюватар имечком.

Вообще-то что-то подобное колонии нужно, потому что я могу сделать не все. Могу нормализовать многие процессы, дать ребятам некоторый контроль над собственными жизнями, возможность если не определять свое будущее, то хотя бы влиять на него. Но ведь у многих здесь проблемы залегли глубже, в неблагополучном детстве. Наверное, действительно нужны какие-нибудь психологи.

Проблема в том, что «Мост взаимопомощи» появился здесь с подачи Гнедичей. А может ли от Гнедичей исходить что доброе?

Надо смотреть в оба.

Мимо проходит, опираясь на ортопедическую трость, Юсупов — его выписали сегодня, опричная медицина работает на славу. Здоровается со мной, протягивает руку — пожимаю ее при всех. Пусть видят, что мы поладили, а значит, Борька, хоть и аристократ — свой нормальный пацан. Строганов всяким паскудам руки не подает.

Юсупов изрядно накосячил с этими видео — мы договорились, что он подойдет к каждому из пострадавших и лично скажет, что произошла ошибка, записи удалены. Залет серьезный, но и смягчающее обстоятельство весомое — пацан пытался остаться в колонии, то есть спасти свою жизнь. Причудливы пути аристократии… никогда бы не поверил, что кто-то в здравом уме будет страстно желать променять Юсуповский дворец на наши обшарпанные бараки. А вот поди ж ты…

А двух других второгодников вчера забрали на каторгу — впервые на нашем потоке. Их провели через двор в цепях, в которые были встроены негатор-контуры. Каторжным глушат магию навсегда, и через пару лет заключения маг превращается в трясущуюся развалину, слепую и глухую к эфиру — если вообще протягивает эту пару лет. Только воспитанникам Тарской колонии еще оставляют шанс, и его на самом-то деле довольно легко потерять…

Наверняка у Ивашкина и Грахи были какие-то мотивы, быть может, их тоже запугивали… Мне плевать. Они намеревались убить своего товарища руками моего друга.

Есть вещи, которых нельзя исправить. Никак, ничем, никогда.

— Слышь, Строгач, ты костыль свой в холле забыл-ять! — орет через двор Мося. — Он тебе нужен еще или я в медблок его отнесу?

Закатываю глаза и иду назад к крыльцу, на котором стоит голосистый снага. Кстати, установленный разговорчивой докторицей срок хождения с костылем почти вышел, нога в норме, только шрам останется на память о падении, хм, с крыши. О не в меру молодецкой силушке Гундрука, на самом-то деле.

— Моська, сколько я тебе твердил: не надо таскать за мной вещи, хва-тит! Ты целый инициировавшийся шаман уже, а ведешь себя, как шестерка!

Мося ничего не отвечает, только сопит. Нос не зеленый, а слегка сизый — то ли от холода, то ли от вечного насморка, шмыгает. Жалко его, дурака — так пытался угодить, что этим и не угодил…

Надзорная экспедиция явилась зафиксировать инициацию даже позже, чем она обычно это делает, и в нарушение всех правил Мосю оставили досиживать срок в колонии. Осталось ему всего ничего, и государевы люди рассудили, что возиться с оформлением условно-досрочного попросту не имеет смысла. Хотя, подозреваю, настоящая причина в том, что шаманизм — не самая востребованная на госслужбе специальность, поэтому никакого интереса вербовать Мосю у опричников не было.

А действительно, где и кому может понадобиться шаман?

— Мося, что ты думаешь делать после выпуска? Куда подашься?

— Что за вопрос, Строгач? Конечно, в Орду!

Какая еще Орда? Что-то такое припоминается… А, точно. Удивительная местная структура. Корпорация сталкеров, ЧВК и фастфудная сеть — в одном флаконе. И главный у них — атаман-урук.

— Буду там делать эту, как ее… шаурму! Белую длань носить буду! — радуется Мося.

Я даже не успеваю ему сказать, что вертеть шавуху — пожалуй, не то, куда стоит целиться инциированному шаману. Интересно другое!

— Белую… что?

— Длань, ска! Ну, отпечаток руки через морду!

— Чего? Белая рука… через морду⁈ Серьезно?

Меня накрывает приступом гомерического хохота. Мося смотрит на меня, как на припадочного. Ну да, со стороны, наверное, странно выглядит: стоит человек посреди двора и ржет в голос, аж слезы текут. А ведь я видел уже эту эмблему в придорожной кофейне «Как в Орде», но тогда не соотнес. А она… через морду! Однако, стало быть, целая орда! Неплохо поднялся… получается, мой земляк? Как его здесь кличут, Бабай Сархан? И чувства юмора не утратил.

— Гос-споди твою душу! — вытираю рукавом выступившие от смеха слезы. — Мося, ты это… ох, когда ж меня попустит-то… ты когда Бабая этого встретишь, так ему скажи: «Я вас категорически приветствую!» И еще вот что: «Уголовный кодекс надо читать, там добро всегда побеждает!» Только не делай вид, будто сам придумал, глупо получится… Передай — это из Сибири с любовью. Запомнил? Белая длань, ну надо же… Как же я скучно живу… в сравнении.