И не только в этом дело. Отец Егора Парфен и в целом был, судя по результатам его деятельности, слабым Строгановым, а еще и женился по любви. Не факт, кстати, что это была взаимная любовь — судя по обрывкам воспоминаний Егора, мать отца откровенно боялась. Это Сибирь, тут кто сильнее, тот и прав. И в результате наследник Строгановых оказался один, без защиты, в тюрьме, а вокруг наследства кружат, как коршуны, жадные родственники. Я не допущу ничего подобного, брак — решение политическое.

Вектра звонила, пока я валялся в медблоке. Мне сообщили, она отлично выглядит, очень оживлена и через слово сыплет непонятными айтишными терминами. Обо мне спрашивала, но скорее для порядка. Это к лучшему. Так оно и должно быть.

Я же могу сам позвонить ей с телефона Юсупова… Нет, ни к чему. Мне пора заниматься своими делами.

Тяжело опираясь на костыль, поднимаюсь наверх и тащусь к вилле попечителя. То есть к скверно покрашенному полуразваленному садовому павильону — по мощам и елей.

Соколик Николенька, ради разнообразия, почти трезв. Я застал его за чтением. При моем приближении он закрывает академического вида томик с названием «Одиссей — человек во многих лицах». Все верно, надо же ему откуда-то черпать античные цитаты…

— Егор! Садись-садись, в ногах правды нет… то есть в ноге, в твоем случае, — ну надо же, Николенька пытается хохмить. Синий клоун, ять. — Что за безумная история с падением с крыши? Я считал тебя таким уравновешенным молодым человеком, а ты…

— На электричке езжу, — хмуро киваю я.

— Что?

— Не суть важно. Коля, сделай мне одолжение по-родственному — не строй из себя идиота. Ты ведь отлично знаешь, что там на самом деле произошло, у этих складов.

Лицо Коли не меняется, а вот руки замирают в нелепой незавершенной позе: одна тянется к подбородку, будто чтобы его почесать, но застывает на полпути. Вторая сжимается в кулак у бедра, но без силы, скорее от растерянности.

— О чем ты, Егор? — спрашивает он нарочито непринужденным тоном.

Вздыхаю:

— Вот честно, Коля, интриги — это прям не твое… Мои друзья и я, мы не особо заинтересованы в скандалах. Но терпеть беспредел не намерены. На месте преступления обнаружены следы вещества диметил-фуратион, некоторые производные которого более известны как «зелье рваных шрамов». У нас мало причин не отправлять эти доказательства попытки воздействовать на волю одного из воспитанников в компетентные органы…

Это, конечно, чистой воды блеф. После инцидента на танцполе находились двое раненых, свежеинициированный и медленно выходящий из токсического шока черный урук. Всем было не до поисков следов чего бы то ни было. Однако Немцов сказал, что вещество, производящее на уруков подобный эффект, называется так.

На лице Коли явственно проступают мимические морщины, которых пару минут назад было не видно.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, Егор, — медленно произносит он.

Смотрю и снаружи, и изнутри… Странное дело — господин попечитель и врет, и не врет одновременно. Похоже, он действительно не в курсе, кто, что и зачем на этом танцполе сделал. Но понимает, что какие-то темки мутятся, и больше того — что он за весь этот блудняк отвечает.

Похоже, Олимпиада Евграфовна использует Николеньку втемную. Кажется, у нее где-то там на Урале еще внуки есть, Фаддей до того, как продал душу за малый прайс, был весьма активен и во всех отношениях плодовит.

— Не забивай себе голову, Николай, — дружелюбно скалюсь. — Меньше знаешь — лучше спишь, как говорится. Ни к чему, в самом деле, тебе эти скучные и некрасивые подробности. Просто сделай как я говорю, и никаких проблем не будет. Нужно, чтобы двое из наших второгодников, Ивашкин и Граха, отправились на каторгу, причем завтра же. Только не надо кивать на бумажную волокиту. Я знаю, насколько быстро можно оформить документы, когда действительно надо.

На Николеньку грустно смотреть. С одной стороны, он понимает, что я хоть и Строганов, но все-таки просто заключенный номер тринадцать, ни малейшего права распоряжаться судьбой других воспитанников не имею — и вообще сейчас заработал сутки карцера за хамство начальству. С другой — не понимает, насколько то, о чем я говорю, серьезно и какими последствиями чревато.

Подсказываю:

— Полагаю, тебе стоит кое-кому позвонить. И советую стоит уточнить вот какой момент: хотят ли родители одного из наших воспитанников, чтобы вся эта история была предана огласке? Они, надо думать, уже связались с Олимпиадой Евграфовной и свою позицию высказали. Передай, что я тоже не особенно заинтересован в огласке. Мне нужно только, чтобы завтра Ивашкина и Грахи здесь не было. Это довольно скромные требования, с учетом тяжести обстоятельств.

— Да, ты знаешь, я как раз собирался… м-м-м… позвонить… — лепечет Николенька и ретируется в дом.

Остаюсь в одиночестве наслаждаться потрепанными псевдоантичными статуями и бодрыми матюгами снага, ремонтирующих тринадцатый корпус.

Вот как понять, не продешевил ли я? Покушение на наследника великого рода — дело нешуточное, это не на балконе картошку в кастрюле выращивать. Можно было, наверное, до кучи избавиться и от Карася, а то больно рожа его рыбоглазая достала торчать изо всех щелей. С другой стороны — а практический смысл в чем? Ежу понятно, что среди сотни сотрудников колонии на бабулю шпионит не меньше десятка, и я знаю от силы половину из них. А Карась — вот он весь, на виду, как известная плавучая субстанция в проруби, и дурак дураком, вечно на чем-нибудь прокалывается…

Возвращается Николенька. Вид у него слегка пришибленный, однако бутылку коньяка он из дома прихватил, не позабыл главное свое лекарство от всех бедствий и неурядиц. Наливает благородный напиток прямо в чашку с присохшими ко дну чаинками, причем только себе.

— Это возмутительная история, — говорит дядюшка, причастившись. — Спасибо, Егор, что обратил мое внимание… Я уже распорядился, чтобы срочно подготовили все бумаги для перевода на каторгу этих бузотеров. Завтра же их здесь не будет.

До завтра — это терпимо. До завтра я велел Мосе от Гундрука не отходить ни на шаг, даже в сортир за ним таскаться. Раз откатом нашего новоявленного шамана не накрыло, значит, справится.

— Всегда, — отвечаю, — пожалуйста, дорогой дядюшка. Обращайся.

Николенька снова наливает себе коньяк, потом мрачно говорит:

— Это очень хорошо, Егор, что тебя выписали из медблока сегодня. Потому что уже послезавтра как раз начинает работу «Мост взаимопомощи». Тебе, — Коля залпом осушает чашечку, — не помешает хорошая взаимопомощь.

— Добрый день. Меня зовут Амантиэль Сильмаранович. Я представляю организацию «Мост взаимопомощи». И прежде чем рассказывать, кто мы и зачем приехали, я хочу сказать одну простую вещь: мы не волшебники. То есть, среди нас есть маги, но ваши проблемы не всегда могут быть решены волшебством. У нас нет готовых ответов на все ваши вопросы. И мы не приехали не затем, чтобы вас чинить или перевоспитывать.

Амантиэль Сильмаранович оказался эльфом — из местных, сибирских, они называются «лаэгрим». Он невысокий, чернявый, скуластый, глаза слегка раскосые. На наши земные деньги был бы якут или хакас какой-нибудь. Я давно приметил, что люди здесь все как на подбор с выраженным славянским фенотипом. Видимо, нишу инородцев занимают представители других рас.

Более интересно, что Амантиэль Сильмаранович — пожилой эльф. В первый раз такое вижу, раньше было впечатление, что представители этого народа остаются сияюще-юными до самой смерти. И у этого деятеля нет ни морщин, ни дряблости, он просто смотрится каким-то потертым, словно бы пыльным. Одет, впрочем, стильно-модно-молодежно — вельветовые брючки до середины икры и пиджачок, накинутый на плечи с продуманной небрежностью.

— Я понимаю, как это звучит, — голос Амантиэля Сильмарановича приобретает задушевный бархатистый оттенок. — Особенно здесь. Особенно после всего, что вы, вероятно, уже слышали от разных взрослых. Поэтому давайте сразу о главном. Наш «Мост» — это не дорога в один конец, не путь «от проблемы к решению», по которому мы будем вас вести. Это скорее пространство. Если угодно, та самая безопасная территория на мосту, где можно остановиться, перевести дух и посмотреть по сторонам. Без суеты.