Правда, требуется согласие. Но его добиться нетрудно — надо только предложить еще более неприятную альтернативу…

— Строганов, ты п-помнишь, что ты мне должен? — шепчет Степка. — Великий долг за тобой, неужто з-забыл?

Да, я забыл. Но это правда. Долг… за спасение жизни. От лезвоящера, который чуть меня не сложил, но Степка успел его сломать. Было такое.

Строгановы всегда платят свои долги.

Плохо, что я забыл. Такие вещи всегда надо держать в голове. Учту на будущее.

— Да, за мной великий долг, — мой голос для меня самого звучит как чужой. — И сейчас я его верну. В обмен на то, что ты однажды спас мою жизнь, я не стану покушаться на твою. Вообще тебя не трону — ни физически, ни магией. Я даже упрекать тебя не буду, ни одного слова тебе не скажу. И никто тебя не тронет в этой колонии. И ничего не скажет тебе — совсем, никогда. Воспитанники и воспитанницы, которые не захотят превратиться во врагов дома Строгановых, не будут иметь с тобой ничего общего. Даже разговаривать не станут. Такое мое решение и мое слово.

— Это все? Я могу идти? — шелестит Степка.

Чуть не отвечаю «да делай что хочешь, мне плевать».

Я же решил — ни слова больше. Никогда. Тотальный бойкот.

Молча отворачиваюсь и выхожу в холл.

Ребята возвращаются с пробежки и цепочкой вбегают на спортплощадку. Гундрук командует подход к турнику. Начинает Тихон, после десятка подтягиваний он проворачивает сальтуху и замирает на пару секунд в эффектной горизонтальной стойке на вытянутых руках. Потом все по очереди принимаются демонстрировать, кто что может, сохраняя на лицах тщательно выверенное небрежное выражение — мол, ерунда какая, мне это ничего не стоит, я могу еще и не так… Одни пока просто отжимаются, другие выдают прямые и обратные сальто, повороты и стойки — кое-кто даже на одной руке. Небрежное выражение большинству становится сохранять все труднее. Гундрук наблюдает за каждым и выдавает комментарии:

— Саратов, если еще подкачаешь бицуху, сможешь три раза проворачиваться… Вовчик, спину прямо! Сколько тебе повторять, идиота кусок, не разогнешься же потом. Аверка, зря с комплексом на пресс сачкуешь, без него базу не выдашь… Серый, ты если курить не бросишь, так и будешь задыхаться на пятом подъеме. Эй ты, гений, куда без разминки попер, у тебя что, связки казенные?

Забавно, что во время тренировок Гундрук почти перестал материться. Даже когда он говорит обидные вещи, к нему прислушиваются — и не потому, что он любому способен вломить по первое число. Он, конечно, способен, но не в этом дело. Орочья боевая магия — это интуитивное понимание работы тела, его сильных и слабых сторон, ощущение каждой мышцы и связки. Как выяснилось, тел других оно тоже касается.

Для летних занятий физкультурой воспитанникам выдали форму — шорты и майки с рукавом, которые в моем мире называют футболками, а здесь они, разумеется, лаптышки. Те из парней, кто уже может похвастаться видимым мышечным рельефом, как бы невзначай их поснимали — ну, жарко ребятам сделалось сибирской весной. Высыпавшие по каким-то своим делам на крыльцо девчонки в сторону турника старательно не смотрят, но все время хихикают и толкают друг друга локтями.

С девочками Гундрук тоже занимается. Те из них, кто был полноват или сутулился, подтянулись и выпрямились, стали более уверенно двигаться и чаще улыбаться.

Слышал на днях, как один охранник жаловался другому, что воспитанники стали плохо покупать контрабандные сигареты, бывшие для персонала стабильным источником левого дохода.

Один Степка в этом празднике спорта не участвует, понуро сидит в углу, делая вид, будто читает учебник. Хотя занятия идут каждый день по расписанию, в официальной учебной сетке их нет, Гундрук преподавателем не числится, а значит, общаться со стукачом и предателем не обязан.

— Всем спасибо, урок закончен, — говорит Немцов и выходит из зала для занятий магией.

Напряженный он какой-то в последнее время… А впрочем, не только в последнее.

— Егор, поможешь мне прибраться тут? — спрашивает Аглая.

— Конечно, без проблем!

Уборки не так уж много — по залу разбросаны обрывки тряпок и клочки поролона, которые в начале занятия были манекенами для отработки ударов. Собрать их в мусорные мешки — минут десять работы. Аглая просто нашла предлог поболтать со мной наедине. Что ж, давно пора. Пока Вектра оставалась здесь, мы наши отношения не развивали, ни в какую сторону, но теперь, когда она уехала… Сейчас все отправятся на следующий урок.

Однако уходят не все. Карлос тоже берет мешок и начинает неспешно укладывать туда мусор.

— Сергей, спасибо, мы сами справимся, — останавливает его Аглая.

Теперь эльфийка хотя бы не орет на него и не испепеляет презрительными взглядами. Несолидно, она же ассистент преподавателя, с воспитанниками надо держать дистанцию.

Хотя не так, чтобы со всеми…

— Ты… уверена? — хрипло спрашивает Карлос.

Жалко его, конечно. Сначала казалось, он ухлестывает за Аглаей как эдакий альфа-самец за самой статусной самкой на районе, то есть в прайде. Вот только расклады изменились, а тоска в глазах Карлоса осталась. Ну что поделать — не из Аглаиной лиги он паренек.

— Я во всем совершенно уверена, — эльфийка улыбается с убийственной дружеской теплотой. — У тебя сейчас что по расписанию, физика? Вот и ступай на физику.

Карлос нехотя уходит. А мне на физику не надо, я общеобразовательные предметы сдал экстерном еще осенью.

Начинаю собирать мусор, а то неловко, что Аглая сама это делает. Хотя это, в общем-то, ее работа сейчас. Спрашиваю:

— Как тебе живется в ассистентах? Не обижает тебя Немцов?

— Немцов свалил на меня всю бумажную работу. Блин, я думала, учительство — это сеять любовь к знаниям. Фига с два. Это про планы, отчеты, планы на составление планов и отчеты о написании отчетов. Не знаю, как учителя успевают еще уроки какие-то там вести. Теперь, когда есть я на подхвате, Немцов учебных часов набрал себе, и все мало ему, еще пару микрогрупп и спецкурсов запустить хочет… Мы с ним ладим, он нормальный дядька, нудный только временами.

Аглая теперь носит не нашу форму, а что-то вроде рабочего комбинезона, огненно-рыжие волосы прячет под косынкой. Никакие пуговицы больше как бы случайно не расстегиваются, но выглядит эльфийка очень задорно, прямо как молодые работницы на плакатах с псевдосоветским пинапом. На Тверди такие тоже есть, только стилизованы не под советские плакаты — СССР-то тут не было — а в целом под 50-е.

— Немцов, кстати, и просил меня с тобой поговорить, — признается Аглая. — Сам он на твою территорию лезть не хочет. Насчет Нетребко, Степки в смысле… Немцов просил тебе напомнить, как бы невзначай, что бойкот — наказание серьезное, и что у всякого наказания должен быть срок, иначе получается… как он это назвал… бессмысленная жестокость, которая никого не исправляет, вроде того.

Пожимаю плечами:

— Срок известен. Прописан, так сказать, в личном деле каждого. Большинству тут куковать до двадцати одного или до выпуска, то есть год с хвостиком. А цели кого-то исправить у наказания в данном случае нет. Есть цель всем наглядно показать, что против Строганова переть — себе дороже выйдет.

Аглая вздыхает:

— Макар Ильич такое не одобрит.

— Ну, знаешь ли! Макар Ильич может сколько угодно подставлять вторую щеку, возлюблять врагов своих и что там еще пишут в духовных книжках. Хотя, кажется, сам-то он не так чтобы за подставление второй щеки сюда попал. Говорят, самые ханжи получаются из бывших проституток… извини, Гланя. Да плевать мне на Немцова с его достоевщиной, чесслово. Я просто хочу, чтобы был порядок, то есть чтоб каждый лицом, ска, встречал последствия своих поступков! И притворяться моим другом, докладывая при этом о каждом моем шаге моим врагам — чертовски плохой поступок.

— Ну ладно, ладно, на меня-то не надо кричать…

— Ты права. Прости.

— Ничего… Егор, ты сам-то как?