Поскольку эта извилистая синяя линия мои земельные владения не пересекает, то и по части живности, на которую можно охотиться, участок наш оставляет желать лучшего. Куропатки, перепелки и фазаны держатся поближе к пронизывающим местность речкам и ручьям. И потому ради достижения цели своей утренней рутины я частенько пренебрегаю границами на карте.
Что, вообще-то, противозаконно.
Охота не задалась с самого начала. И вот солнце уже поднялось над горизонтом, а удача нам так и не улыбнулась. Ни следа дичи, и мы не сделали ни одного налета, даже неудачного. Люси выжидающе сидела высоко на ветке наверху, а я медленно бродила под ней, шаря в терновнике палкой и надеясь спугнуть фазана. Почва была мягкой и вязкой. Я следила за кустами, а Люси следила за всем вокруг – за водоворотами в речке, за дрожащими на ветвях листьями, колышущимся, словно от вздохов, за туманом над травой.
Соколам для охоты требуется раздолье: взлетают они высоко, а пикируют до самой земли. Им нужны небо, пространство и скорость – тогда они чувствуют себя в своей стихии.
На другом берегу речки растительность редела, и в полог леса широкими участками вдавалось небо – простор, обещающий живность. Вот только пересечение водной преграды несло тот же символизм, что и сама река. На одном берегу – это просто не совсем законная охота. А вот на другом – однозначно наказуемое браконьерство в королевских угодьях.
Словно бы уловив мое намерение, Люси съежилась, и ее тельце стало таким гладким на вид.
– Все в порядке, – заверила я ее. – Перепелкам и куропаткам нет никакого дела до карты. Всего три налета, и мы вернемся на свой берег.
Птица вяло закрыла глаза и вновь открыла их.
Я нагнулась, подобрала юбки и одним отточенным движением связала их в узел между ногами. Бревен или валунов для переправы поблизости было не видать, так что я просто разбежалась, прыгнула через речушку и приземлилась в топкую глину на другой стороне, намочив подол и забрызгав голени черным илом. Затем огляделась. У леса есть глаза, но дар речи ему недоступен: можно было не опасаться, что он наябедничает.
В колдовство я не верила, равно как и не считала членов королевской семьи богоподобными, однако было в их земле нечто особенное. Пробираясь через подлесок, я тыкала повсюду палкой. Терновник, папоротник, падуб. Спутанные заросли лоз, кусты боярышника с красно-оранжевыми ягодами, ярко-зеленые поросли шиповника. Воздух был неподвижен, и я остановилась и сделала глубокий вдох. Здесь, на местности более просторной и солнечной, запах сырости – разложения и вянущей листвы – воспринимался совершенно иначе, внушая мысль о безмятежном, потаенном плодородии, и этот аромат успокаивал меня. Я сощурилась, выглядывая на клочке белого неба устремившуюся ввысь Люси.
Сокол – тварь кровожадная. Уничтожение у него в крови. Готовясь к краткому мигу атаки, его тело тикает живее самых быстрых часов. Тик. – Движение век. – Так. – Поворот головы. – Тик. – Налет, столь стремительный, что человеческий глаз запечатлевает лишь серый штрих в небе. Время истекает. Птица отбрасывает всякую величавость и превращается в то, чем она и должна быть, чем и рождена быть, и тиканье переходит в рев.
Судя по звону бубенчика на Люси, она пронеслась быстрее, чем я могла бы уследить, и в следующее мгновение уже оказалась передо мной, в молниеносном пике́ со сложенными крыльями, вжатой в плечи головой и отведенными назад лапами. Птица яростно врезалась в куст, и до меня донеслись треск ломающихся веток и хлопанье крыльев. Кролик был мертв прежде, чем я узнала о его существовании: отталкивающая сцена промелькнула перед глазами за какие-то пару мгновений.
Обычно соколы охотятся на других пернатых – голубей, куропаток, чирков, – и для сокола размера Люси кролик стал неожиданной удачей.
– Люси, кролик! Вот здорово! – вскричала я. – Вот видишь? – Я указала на речушку. – Тебе только и нужно было, что чуть побольше пространства!
Я подошла к птице. Как только не воспевают благородство охоты – и все-таки сначала совершается убийство, с которым приходится мириться. Люси сидела, погрузив когти в окровавленные кишки животного. Ничего женственного в этом не было. И чистого тоже. Но мясо необходимо нам на ужин – такова жизнь.
Голодная хищная птица не способна устоять перед кровью, и для того, чтобы отвлечь ее от добычи, существует особый прием. Я извлекла из кармана птичий желудок и, опустившись на колени, протянула его Люси. Привлеченная запахом потрохов, она перевела взгляд на мои пальцы. Тем временем другой рукой я набрала несколько горстей влажных листьев и присыпала ими мертвого кролика. И когда птица повернулась обратно к своей жертве, глазам ее предстала лишь лесная мульча. Она снова взглянула наверх – там ее по-прежнему ожидал желудок. Люси с готовностью перебралась на мою перчатку полакомиться. Затянув у нее на лапах опутенки, я повесила кролика на пояс, где он уже не попадется на глаза хищнице.
Перебравшись через речку обратно, я снова вышла на неровную тропинку.
– Готова поспорить, девочки все еще дрыхнут, – обратилась я к Люси, которая, по своему обыкновению, меня проигнорировала. – Нежатся в своих теплых постельках.
Постепенно деревья редели, и впереди уже показалась изрезанная колеями дорога.
Я так и видела всех своих домочадцев: Розамунду и Матильду с разметавшимися по подушкам темными волосами в смежных спальнях. Элин наверху. Вентелен и Алису на кухне внизу. Наше немногочисленное собрание тел, последняя линия обороны против захвата особняка природой. Неважно, спящих или бодрствующих, всех нас вместе несло вперед время. Каждый день новая поломка: расшатавшийся кирпич, треснувшая стена. Тоненькие руки, пытающиеся удержать проваливающуюся крышу.
Руки в кружевах.
Алиса могла сколько угодно брюзжать, а Вентелен фыркать, но кружева и сахар – а также содержание приличной кареты, пара-другая хороших перчаток и множество прочих мелочей – были вещами необходимыми. Для защиты нужна раковина или хотя бы ее видимость. В угоду красивой картинке вся наша жизнь превратилась в сущее театральное представление. Даже платья у нас были такими же складчатыми и тяжелыми, что и занавес помпезной сцены. Светские приличия – спасательная лодка, которая понесет девочек по тихому течению стабильности, прямиком к безопасным берегам брака. Протекающая крыша не станет их тревожить, если они переселятся под новую.
Люси моргнула и вдруг стремительно выпрямилась, повернув голову и подавшись вперед. Это быстрое движение послужило предупреждением. Вес птицы сместился у меня на кулаке. Она знала о том, что произойдет, еще за мгновение до события. И Люси не ошиблась: впереди раздался треск – звук, который обязательно обратит на себя внимание и который ни с чем не перепутаешь: хруст сухой ветки, сапог на ломком валежнике.
Я замерла, надеясь, что в сумраке леса буду незаметна. Впереди, на тропе вдоль речки, лицом к дороге стоял какой-то темноволосый мужчина.
Охотилась я на рассвете не из прихоти. Как правило, только в это время можно наслаждаться уединением. Хотя дорога к столь раннему часу уже оживает, мало у кого возникает желание спуститься к воде, пока небо еще не очистилось от мрака ночи. Никаких свидетелей, способных провести параллель между охотницей-замарашкой и хозяйкой расположенного неподалеку поместья. Меня гораздо меньше тревожила угроза физического насилия со стороны незнакомца, нежели вероятность того, что он меня узнает. Мой нынешний внешний вид – вся заляпанная грязью, с хищной птицей на руке и дохлым кроликом на поясе – не подобал не только женщине моего статуса, он осрамил бы любого в нашей усадьбе.
Пока что чужак меня не видел. С одной стороны бежала речка, пересечь которую я, конечно же, уже не могла. С другой высился крутой, густо поросший кустарником склон. И мне, зажатой между воображаемой ограничительной линией королевских угодий и откосом в терновнике, оставалось либо двигаться по тропе вперед, либо повернуть назад. Шипы настоящие или шипы символические, королевские, незнакомец или ненужное мне направление – таков был выбор. Однако Люси лишила меня возможности незаметно скрыться. Уловив мой страх, она взмахнула крыльями – а поскольку птица линяла, то в воздух взметнулось облачко перьев – и дернулась с перчатки, давая выход своей ярости и панике. Натянулись опутенки, звякнули бубенчики.