Сокол – птица жестокая. Сильная и быстрая. Черная голова, оранжевые зрачки и тельце цвета стальных доспехов – Люси, сидевшая на моей руке, запросто могла бы внушить несведущему человеку мысль, что в ее лице я располагаю настоящим оружием или, по меньшей мере, надежным помощником. Во всяком случае, мне доводилось сталкиваться с такими, кто полагал, будто я могу приказать птице напасть, вцепиться в горло или другие мягкие части тела. Но, хотя Люси всецело была приспособлена для убийства, насилие для нее служило лишь выживанию. И любого возомнившего, что в случае опасности соколиха может прийти хозяйке на выручку, я бы поправила: понадобится – она запросто выклюет мне глаза.

Я осторожно достала из кармана клобучок и надела его Люси на голову, на краткое мгновение прикоснувшись к ее крошечному черепу. Более неспособная видеть, птица успокоилась. Когда я снова подняла взгляд, незнакомец уже смотрел на нас.

– Доброе утро, – кивнула я.

– Доброе утро, – отозвался он – хотя, судя по тону, таковым оно ему не представлялось.

Впрочем, мое беспокойство несколько улеглось: в речи мужчины различался акцент, явление в нашем маленьком королевстве довольно редкое. Вряд ли он меня опознал.

Я окинула чужака внимательным взглядом: черные волосы, темные глаза. Одежда из грубого сукна ручного прядения, как у крестьян; на поясе полуторный меч, практически без знаков отличия. На вид как будто простолюдин. Однако полностью расслабляться я себе не позволила: все-таки сапоги на нем достаточно приличные, чтобы задуматься, не краденые ли они, а меч без символики хоть и не отличается щеголеватостью, выглядит истертым – в ход его определенно пускают часто.

Незнакомец, в свою очередь, смерил взглядом нас: женщина с ловчей птицей и дохлым кроликом.

– Вы поймали кролика. – Чуть помолчав, мужчина указал пальцем на Люси: – С этой птицей?

– Это она поймала кролика, – поправила я.

В своем украшенном плюмажем клобучке Люси на моей руке выглядела эдаким миниатюрным воином в парадном облачении.

– Вы ее дрессировали?

Я кивнула, но вдруг обеспокоилась, что чужаку захочется отнять у меня птицу. И пояснила:

– Она слушается только меня.

– И много здесь кроликов?

– Они по природе своей плодовиты.

Я небрежно пожала плечами. Да вот только здешние леса обилием живности не отличались, уж точно не этот берег речки.

Мужчина пристально посмотрел на мои юбки, все еще связанные узлом.

– С местностью вы знакомы. – Если это и замышлялось как вопрос, то прозвучало как утверждение.

К допросам я не привыкла. И парировала:

– Природу может изучать любой.

– Только не в том случае, когда это чужая земля.

Я вздернула подбородок и надменно воззрилась на незнакомца. Выражение его лица оставалось непроницаемым.

– Это ничейная территория. И я что-то не слышала, чтобы в этот лес назначили смотрителя.

Мужчина нахмурился.

– Если вы поймали кролика на другом берегу реки, – он указал рукой, – то там королевская земля.

– Хм, к счастью для меня, кролик находился на этом берегу.

– На этом, – повторил он, не сводя глаз с моего мокрого подола.

Однако я не ответила, поскольку вдруг разглядела, что происходит на дороге у него за спиной.

Впереди за деревьями в грязи застряла карета. Четверка лошадей безуспешно силилась вытянуть экипаж. Сердце мое учащенно забилось, а под ложечкой засосало, поскольку, хоть кузов казался небольшим, окна в нем все же были стеклянными, а на дверях красовался золоченый герб. Карета явно королевская.

Вообще-то, боковая дорога, что тянется вдоль моего дома, довольно оживленная. Но за последние недели до меня доходили кое-какие слухи, и потому я знала, что карета, скорее всего, не проедет мимо наших ворот. У железной арки она свернет с накатанного пути и двинется по нашей заросшей подъездной дорожке, чтобы остановиться на гравийной площадке перед парадным входом.

И я – Леди Дохлого Кролика, Леди Грязи – должна распахнуть дверь и принять пассажиров кареты. (Разумеется, я никак не могла сделать этого, стоя в четверти мили от своей усадьбы, заляпанная илом и занятая пикировкой с незнакомцем.) И дело заключалось не просто в гостеприимстве и вежливости – если слухи не врали, было исключительно важно, чтобы я находилась дома, встретила экипаж и получила доставленное гонцом послание. На кону стояло само наше будущее – будущее женщин, пытающихся тоненькими руками удержать тяжеленную крышу.

– Я должна идти.

Пришлось сделать усилие, чтобы в голосе не звучала тревога.

– Вы без сопровождения, – заметил мужчина. – Как вы можете разгуливать здесь одна?

В отдалении лакей спустился с ко́зел и принялся осматривать колесо.

Собравшись с духом, я снова встретилась взглядом с чужаком. Нужно было спешить, а если бы тип собирался ограбить меня, а то и еще что похуже, то давно бы уже это сделал.

– По-моему, объяснений не требуется. Я множество раз без всяких происшествий ходила в лес одна.

– Самонадеянность – спутник опасный.

Тут уж мое терпение лопнуло.

– Позвольте заметить, господин, как раз вы сами и внушаете подозрения, представляясь довольно опасным спутником! Будьте так добры, отойдите в сторонку, мне надо идти!

Незнакомец вскинул голову и сверкнул глазами:

– Смотрите, чтобы я не встал у вас на пути. – Когда я уже удалилась от него на несколько шагов, он крикнул мне вслед: – И лучше все-таки не ходите в лес одна!

Я так и не поняла, что это было: угроза или предостережение. Общество не имеет ничего против одиноких женщин в лесу. Потому что, какая бы история с ними ни стряслась, какие бы скорбные исходы мы ни оплакивали, еще мы неизменно вздыхаем с облегчением. Они пренебрегли предупреждениями. Сам путь, что они избрали, на который вступили – малохоженый, да еще и темный, – позволяет не испытывать сострадания. Эти женщины нарушили правила. Сами напросились. Сами навлекли на себя жестокость. Вот с нашими дочерями, сестрами, матерями – которые прилежно соблюдают правила, благочестиво прислушиваются к предостережениям, – ничего такого не случится.

Впереди лакей подсовывал под колесо ветки. Несмотря на золоченые символы на борту кареты, свита или охрана экипаж не окружала – верный признак того, что пассажир только гонец. Но ведь послания бывают и судьбоносными. Особенно если в них содержится приглашение на бал.

Измазываясь в грязи еще больше, я карабкалась по склону холма, пока не оказалась на достаточном расстоянии, чтобы меня не заметили из кареты. Затем, продравшись сквозь заросли лоз, перебежала дорогу – висевший на поясе кролик неистово бился о бедро – и юркнула в лазейку в лавровой изгороди.

Нечего и говорить, что моим дочерям ходить в лес было запрещено.

Глава 2

До появления траурной каймы под ногтями пальцы мои украшали драгоценные камни. А до того, как на лице проступили морщины, на нем отражалась радость. Но все это было давно. Большинство своих драгоценностей я распродала. За радость, увы, цену не назначишь. Но если бы радость все-таки могла служить товаром, я бы продала всю имеющуюся у меня – все, что от нее осталось, – ради дочерей, Рози и Матильды. (На ум сразу же приходят несколько образов. Две пары смешных косичек. Родинка на икре. Шрам у Матильды. Длинные тени от детских ресничек. Мельчайшие детали, по которым рисуется целое.)

Меня зовут леди Этельдреда Верити Изольда Тремейн-Брэмли. Чужак в лесу наверняка принял меня, всю перепачканную, в заношенной одежде, за простую крестьянку. Однако, пускай с землей я знакома не понаслышке, еще с раннего детства, он ошибся.

Отец мой был пивоваром – ремесло почтенное, но от знатного сословия все же весьма далекое. Тем не менее пивовары зарабатывают достаточно, чтобы их дочери – разумеется, вместе с приданым – считались достойной парой для землевладельцев. Вот только дворян в наших краях было раз-два и обчелся, так что вращались мы как среди йоменов, так и среди джентри[1], застряв где-то между двумя этими мирами: с нами считались в обоих, однако ни в одном из них полностью не принимали.