Я часто задумывалась, насколько бы изменилась моя жизнь, проживи мама дольше. Быть может, у меня имелись бы нужные знания, когда в них возникала необходимость. Меня не застали бы врасплох боль и кровь, что повсюду сопровождают жизнь. А жесткость во мне, способная обращаться в жестокость, не развилась бы столь ощутимо. Но, помимо всего прочего, мать наверняка помешала бы мне выйти замуж так рано. Или, по крайней мере, лучше подготовила бы меня к браку.
А брак может быть жестоким, даже если сам мужчина и не жесток. К тому времени, когда подросли мои дочери, мужчин в нашем доме уже не осталось. И хотя мы не голодали, столы от еды отнюдь не ломились. Пускай и жили в величественном особняке, однако достатка не знали. Скудные средства, что мы имели – которые я получала, распродавая мебель предмет за предметом, произведения искусства картину за картиной, ожерелья и броши драгоценность за драгоценностью, – уходили на поддержание благонамеренного фарса, который Агата вдолбила мне в голову посредством окровавленных костяшек и расцвеченных синяками рук – видимости, будто все хорошо.
За живой изгородью глазам моим предстали дом и сад, все еще погруженные в сон, и события утра разом показались лишь плодом собственного воображения – и добытый кролик, и приближающаяся карета, и незнакомец в лесу. Солнечные часы в центре сада поблескивали от инея, а дворовые постройки – погреб и коптильня – наполовину утопали в тумане. Сзади верхняя деревянно-кирпичная часть неумолимо оседающего особняка выглядела в слабом солнечном свете совсем серой. Определенно не помешало бы побелить. Вся моя жизнь превратилась в такую же уловку, как и дом, в котором мы жили, – помпезный и украшенный снаружи, но рассыпающийся кирпич за кирпичом изнутри.
Когда я увидела Брэмли-холл впервые, меня потрясли его великолепные парадные ворота: позолоченные, затейливо выкованные завитушки своей тонкостью способны были тягаться с усиками декоративного винограда. Мы поднялись по гравийной подъездной дорожке, миновали фруктовый сад, и нашим взорам предстало здание – величественное и гармоничное, с наружным деревянным ромбическим каркасом, с многочисленными щипцами и изящными причелинами. А на парадных дверях, резных и обитых металлом, даже петли были декоративными.
Но прошли годы, и роскошное и узорчатое превратилось в угнетающее и ветхое. Необратимо проржавевшие парадные ворота перекосились и больше не закрывались, а фахверковые брусья потихоньку трухлявели. Крыша протекала сразу в трех местах. Однако деревья вдоль подъездной дорожки подрезались (этим навыком я обязана отцу), сорняки безжалостно выпалывались (здесь перед моими глазами встает образ хмурящейся Розамунды с утопающими в рабочих перчатках руками), а люстры в парадном зале неизменно блестели (Матильда, довольно рискованно балансирующая на табурете). Когда речь шла о тех местах, что открывались взорам гостей, мы прилагали все умения, какими только обладали.
Подобно тому как струпья защищают рану, так и привитые Агатой манеры и уроки я со временем стала воспринимать как слои брони. Они нарастали и отвердевали вокруг меня, сохраняя мою осанку прямой. Я никогда не забывала о требованиях общества. Я жила по ним, словно бы придерживаясь устава. Приспосабливаться означало выживать.
Поэтому я и скрывала от всех наше положение. Видимость, будто все хорошо – якобы у нас имеются средства, что мы следуем правилам, что мы состоятельны и благовоспитанны, – давала моим дочерям шанс на будущее. Такое, где не придется выслеживать на рассвете дичь, бесконечно латать чулки, пока они не превратятся в одну сплошную штопку, дрожать от холода всю зиму из-за нехватки дров. Брак может оказаться жестоким, но, лишь удачно выдав дочерей замуж, я могла избавить их от того жалкого существования, что мы влачили. Как и поучал меня отец: пользуйся тем инструментом, что есть у тебя под рукой.
Я подняла взгляд на дом, чьи бифории[2] в утреннем свете казались помутневшими, и прислушалась, не доносится ли шум приближающейся кареты. Отнести Люси в вольер я уже не успевала, а встречать гонца с птицей на руке и думать было нечего.
– Подождешь меня? – спросила я у Люси, сняв с нее клобучок и указав на исполинский дуб посреди нашей лужайки.
Соколиха недоверчиво воззрилась на меня. Хищную птицу нельзя оставлять на природе. Даже безупречно выдрессированный сокол, запечатлевший владельца в качестве кормильца, запросто может улететь от него.
Но только если он не голоден. Только если не нуждается в хозяине, обеспечивающем его пищей. А Люси, хотя и поела, все же не казалась такой тяжелой, какой бывает при полном желудке. Оставляя птицу без присмотра, я рисковала, но речь шла о будущем дочерей, а значит, риск того стоил. Я ведь и так каждое утро добывала на охоте ужин, чтобы потратить наши скудные средства на сахар и шелк, чтобы выставить на стол выпечку и сласти, чтобы мы могли улыбаться из-за облаков зефирно-розовых тканей, когда бы ни заявились гости. И однажды, если обстоятельства сложатся удачно, мы все сможем покончить с риском и притворством. Всем своим существом я жаждала, чтобы моя семья наконец крепко стояла на ногах.
Природа поддерживает в жизни равновесие, а потому безопасность отнюдь не гарантирована. Но у моих дочерей имелось одно преимущество, которого в свое время была лишена я сама: рядом с ними находилась я, их мать. А появление кареты воплощало собой судьбоносный момент. И меня переполняла решимость переломить ход событий в нашу пользу.
Итак, времени относить Люси в вольер уже не было, и я метнула ее пернатое тельце в сторону дерева, прошептав приказ оставаться там, пока за ней не приду. Птица упорхнула, и теперь мне только и оставалось, что поспешить в дом.
Глава 3
Это был не просто какой-то там бал.
Поговаривали, будто принц подыскивает себе жену. Вроде как помолвка с девушкой из другого королевства расстроилась. Или же здоровье монарха ухудшалось, а потому возникла острая необходимость в законных наследниках. Или же королевской семье требовалось устроить какое-нибудь празднество: надо же поддерживать благорасположенность подданных. Объяснения постоянно менялись, и в слухах недостатка не было.
Последние подтверждались тем обстоятельством, что по всему королевству дворянские семейства, в которых имелись девицы на выданье, начали получать приглашения – то был шанс прикоснуться к жизни высшего общества. Нетрудно вообразить, какое повсюду царило возбуждение. И даже смятение. Надежды и мечтания девушек расправили крылья и устремились в полет, кружа им головы перспективой избавиться от неопределенности будущего.
Что до меня, то я не обольщалась. Не нужно обладать особой проницательностью, чтобы оценить шансы: принц всего лишь один, а девушек – полное королевство. Так что я предпочла сосредоточиться на самом балу. Лучшей возможности представить каждую из дочерей – продемонстрировать ее достоинство, ее изящество – и не существовало. Можно будет навести такой лоск, что на отсутствие приданого даже и внимания не обратят.
Несмотря на охвативший меня энтузиазм, я все же испытывала и некоторые опасения. Достоверность слухов по-прежнему оставалась под вопросом. Я переживала, что мои дочери еще не подготовлены должным образом. Сомневалась, что сама готова отпустить их во взрослую жизнь. Сопутствующие расходы обещали быть огромными. Наконец, меня терзал страх, что дадут знать о себе призраки моего прошлого.
И тем не менее – карета уже поднималась по подъездной дорожке.
Я влетела через ту же дверь, из которой вышла во тьму двумя часами ранее.
– Подъем! – выпалила я, увидев на кухне сидящую на табуретке Вентелен.