Наше семейное поместье располагалось на отшибе, вдали от королевской земли, от основной массы аристократов и будничных интриг двора, его обычаев и устоев. Я выросла, практически не ведая всех этих условностей, да еще в хозяйстве сугубо мужском. Большую часть времени проводила на кухне, где воровала булочки, пирожки и яблоки, в хлеву, скармливая эти самые булочки, пирожки и яблоки животным, или же во дворе и пристройках, подсобляя мальчикам и мужчинам.

Пивовару есть чем заняться каждый день: варить сусло, чистить бочки, вести учет… Кроме того, по нуждам дома и земельных владений отец вместе с сыном, моим старшим братом, частенько брался за кузнечные и столярные работы. Как в пивоварне, так и в доме мне в основном позволяли наблюдать со стороны и, гораздо реже, помогать. Если что-то ломалось или выходило из строя, отец не спешил звать мастера, а старался решить проблему самостоятельно. Как он говаривал, всегда начинай с того инструмента, что у тебя под рукой. Благодаря ему я научилась управляться с домом и пивным погребом, засаливать и коптить богатую охотничью добычу, подрезать вишню, составлять бочонки без риска надорваться, смешивать глину, землю, солому и навоз в обмазку и наносить ее на плетень в хлеву. Если я не таскалась по пятам за отцом, то обследовала окружающий лес, плескалась в речке или мастерила из веточек и листьев зверушек. Дни моего девичества были полны пыли, грязи, копоти и пота. Но прежде всего они были полны счастья.

На двенадцатилетие мне наняли гувернантку – суровую женщину по имени Агата, с испещренным оспинами лицом, но роскошной рыжей шевелюрой. От Агаты вечно пахло кислым молоком, и потому она обливалась едкой сиреневой водой. В обязанности гувернантки входило надзирать за моим образованием – а именно, прививать мне хорошие манеры, которые понадобятся замужней женщине. Именно благодаря Агате я усвоила, пускай и несколько запоздало, бессчетные нормы и правила поведения благовоспитанных леди – в противовес всем тем годам, что набиралась опыта у отца.

Еще я узнала, сколько ударов могут выдержать костяшки пальцев, прежде чем начнут кровоточить. Узнала, что слишком сильно стиснутые пальцы оставят на руке или шее отметины бледно-желтого цвета. А еще – что отчеканенная отповедь или же целый день принудительной зубрежки могут уязвлять болезненнее щипка или какого-либо другого физического наказания. И все же методы Агаты отличались действенностью, так что еще я научилась держать веер и посылать с его помощью различные сигналы, прогуливаться походкой подлинной леди, правильно обращаться с ложкой (зачерпывать еду в тарелке нужно от себя). Шить и чинить белье, вести домашнее хозяйство, читать молитву перед ужином. Научилась есть медленно, изящно и маленькими кусочками, вежливо выслушивать собеседника, вздергивать подбородок и придавать голосу подкупающую мягкость. Поскольку познакомилась я со всеми этими вещами довольно поздно, жизнь женщины с титулом и по сей день ощущается для меня эдаким черепашьим панцирем.

Я сопротивлялась переходу с длинных дней на открытом воздухе – хоть под жарким солнцем, хоть под дождиком – на долгие часы в доме, целиком посвященные усвоению застольных манер или искусству реверанса, вовсе не потому, что боялась Агату или предстоящего брака, а потому, что привыкла к вольному времяпрепровождению и отчаянно скучала по свободе. Страх же брака был мне попросту неведом – ведь замужество лишь предполагалось. Какая-то там обязанность, неизбежная в будущем.

Будь я повнимательнее, возможно, и разглядела бы кое-какие предостерегающие знаки. Румянощекие девушки, которым после свадьбы оставалось лишь беспомощно наблюдать, как их кожа бледнеет с каждым днем. Женщины из нашей деревушки, сочетавшиеся браком с мужчинами из такой дали, что больше мы соседок и не видели. Распухшие губы и синяки под глазами – отзвуки насилия, такого же древнего, что и сам человек, – то и дело замечаемые односельчанами на рынке или в местных тавернах.

Однако истории, о которых мы судачили и перешептывались, все-таки были о тех, кто замуж не вышел. Например, о женщинах, что вдруг превратились в развалину. О старых девах, живших милостью неведомых родственников. А однажды у нас в деревне раскрылась беременность одной незамужней служанки, и чуть позже кто-то забил ее до смерти, чтобы она не смогла назвать имя отца своего ребенка: живот у бедняжки был весь синий от ударов, потому что злоумышленник хотел вызвать выкидыш. А в другой раз в нашем селении объявилась женщина – на сносях, совсем одна. Она и ходить-то не могла, только ползала по земле. И никто даже и не подумал ей помочь, потому что помощь подразумевала бы ответственность. В конце концов констебль забросил корчащуюся от боли несчастную женщину на лошадь и вывез ее за границу графства. А еще как-то я услышала про вдову с дочерью, у которых после смерти главы семейства не осталось иного выбора, кроме как заняться проституцией. Некоторое время спустя тела обеих нашли в неглубоком ручье, куда люди ходили мыться: руки-ноги в крови, лица превращены в кашу, кроме разве что лба у дочери, где той выжгли клеймо. Все эти истории звучали одна другой ужаснее. Их только шепотом друг другу и передавали. При этом, однако, не удивляясь и не возмущаясь. Случаи эти служили назиданием остальным.

Нас, женщин, рожают и воспитывают ради брака, в который мы вступаем, когда еще слишком молоды и неопытны, чтобы соображать, что к чему. В пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет девушка еще столь юна, что ее свежее дыхание звучит в унисон с природой. Столь юна, что щиплет свои щечки ради румянца, вставляет в волосы цветы, в мечтаниях о любви перебирает лепестки ромашек, верит в действие луны и мерцание звезд, словно бы о ней заботится сама природа со всей своей силой притяжения. И девушка столь слепа к реальности, которая ожидает ее впереди.

Впоследствии я уяснила: природа – это система, а вовсе не нянька. Каждой жизни соответствует смерть, а смеху – слезы. Боли – радость. Переломанным костям и разбитой скорлупе – маленькие чудеса. Хищникам – добыча. Для травоядных существуют растения, а для плотоядных – мясо. Для любого существа имеется еда, которой оно причиняет боль. Суть природы в равновесии.

Единственное создание, противостоящее древней максиме – «сперва я, только я, я, я, мне», – это мать. Она нарушает равновесие, исходя из одной лишь своей сущности. Дает без оглядки. Мыслит иными категориями: не «я», но «мы», а еще чаще – «ты, ты, ты, мое сокровище, ты». Мать защищает, склоняя чашу весов, взвешивая шансы, противостоя системе. А вот у меня-то матери и не было.

Даже не знаю, счастливый ли получился брак у родителей. Отец о маме почти не рассказывал, потому что воспоминания о ней причиняли боль, а печалиться ему представлялось бессмысленным. Боль эта, по крайней мере, говорила мне, что он любил ее, хотя о любви отец тоже предпочитал не распространяться.

Всего у меня было три родных брата. Первый родился мертвым. Со вторым мы вместе смогли дожить до взрослых лет. Мать скончалась, рожая последнего из нас, моего младшего брата Джозефа, умершего еще до своего первого дня рождения. (Из четверых детей выжили двое. Равновесие может быть жестоким.)

Мне было три года, когда мамы не стало, и порой кажется, будто я ее помню. Длинные тонкие пальцы, обхватывающие мое личико, темные волосы – воспоминания хаотичные, словно сон. Так ли уж они отличаются от косичек, родинки, шрама, теней от ресничек – которые совместно олицетворяют моих собственных детей? Вполне возможно, впрочем, что эти немногие образы у меня перемешались с описанием, буквально вымоленным у старшего брата, и я переплела его воспоминания со своими. Единственным же моим осязаемым свидетельством было оставшееся после мамы ожерелье – вырезанная из ракушки камея с ее портретом. Представлялось совершенно уместным, что я получила лишь ее абрис, словно бы детальные черты для меня и не предназначались. О своей матери я только и знала, что она была матерью. Лишь обзаведясь собственными детьми, я смогла понять и прочувствовать это, равно как и по-настоящему ощутить связь между нами обеими.