Та неспешно повернулась, вопросительно вздернув бровь.

– Карета! – Только тут я осознала, что едва ли не задыхаюсь от бега, и попыталась немного успокоиться. – С королевским гербом!

Отцепив с пояса кролика, я швырнула его на деревянный стол посреди помещения.

Кухарка вскочила с округлившимися глазами:

– Что прикажете делать?

– Отыщи передник. Прикрой волосы. Я – поднимать девочек!

– Да я в жизни никого из королевских не видывала! – Вентелен неистово помотала головой.

– В карете членов королевской семьи нет. Охраны маловато. – Я двинулась через кухню к черной лестнице, на ходу отдавая распоряжения: – Приберись у входа и нацеди сидра. И что там у нас найдется к нему подать. Да поживее!

– Я за выпечку еще и не бралась!

– Так придумай что-нибудь!

– Может, приготовить «валлийского кролика»? – предложила она, имея в виду гренки с расплавленным сыром.

– Нельзя, черт побери, подавать хлеб!

– У нас ведь есть настоящий кролик! – До Вентелен как будто только сейчас дошло, что она увидела ранее. – Какая же Люси молодец!

– Да шевелись же ты!

– Слушаюсь, миледи.

– В сотый раз говорю тебе, не нужно так ко мне обращаться! – Я замерла на пороге. – Хотя ты, пожалуй, права. Сегодня именно так и обращайся.

– Слушаюсь, миледи, – повторила она, выпятив губу.

Леди Тремейн. Золушка и мачеха: конец старой сказки - i_003.jpg

Хотя прошло уже много лет, мне все еще помнится голос Агаты, ее вечные нотации. «Выпрями спину! Плечи расслаблены! Изящными шажочками!» – звучало у меня в ушах, пока я перепрыгивала через две ступеньки на лестнице и затем мчалась по коридору. «И чтобы никаких неуклюжих движений!» – всплыло в памяти, когда я вломилась в спальню Розамунды.

Она все еще спала, рядом с ее головой на подушке лежала аккуратно заплетенная темная коса. Из окон уже сочился серый утренний свет.

– Рози, – мягко произнесла я, оглядывая комнату.

Изрядная часть спальни отводилась под гардеробную, огороженную двумя филенчатыми ширмами. Через них были перекинуты платья, еще несколько лежало на кушетке, у изножья кровати и на спинке кресла – огромные обмякшие цветки из кружев, шелка и бархата.

У каждой из нас имелось множество самых разных обязанностей, но лучше всего Розамунда управлялась с иголкой и ниткой, и мастерству своему она находила достойное применение. Моя младшая дочь умела вышивать бисером, украшать платья мелкими сборками и складками, и именно благодаря ее пальчикам наружность у всех нас хоть сколько-то отвечала правилам приличия. Рози могла взять платье возрастом в несколько десятков лет, распороть его на части и перекроить их в модную вещицу. На свою собственную одежду она тратила вдвое больше времени, постоянно прихорашиваясь и возясь с вышивкой и лентами, тщательно наряжаясь даже в те дни, когда мы не покидали дом. Стоя в центре ее комнаты, можно было разглядывать себя в трех зеркалах, отражающихся друг в дружке до бесконечности. Ковер в этом месте был протерт едва ли не до дыр.

Внимательность дочери к портновским нюансам, впрочем, на другие сферы ее опочивальни не распространялась. Пожалуй, мне лучше было бы и не знать, сколько пролежали крошки на тарелке, что стояла на прикроватной тумбочке. Умывальник был подернут пленкой грязи. На подоконнике в вазе увядали цветы. Закрыв глаза на беспорядок, я устремилась к окну, надеясь разглядеть Люси, однако дуб находился слишком далеко.

– Рози, нужно вставать, – произнесла я уже тверже и, подойдя к кровати, положила ладонь дочке на лоб.

Веки у нее дрогнули, глаза открылись.

– Давай скорее просыпайся и надевай красивое платье. Лучшее, какое только успеешь подготовить, и как можно быстрее. Прибывает карета из дворца, и уже через несколько минут нам нужно ее встречать.

Розамунда тут же уселась на кровати, и личико у нее вытянулось.

– Ой, мама!

– Знаю, милая, знаю.

Она лихорадочно оглядела комнату: разбросанные платья, забракованные и незаконченные вышивки, пара вывернутых наизнанку чулок на полу возле кровати.

– У меня же ничего не готово… Мне нечего надеть!

– Она уже здесь! – Я снова подбежала к окну.

Карета медленно приближалась к особняку. Единственным преимуществом запустения в имении было то, что рытвины на подъездной дорожке сейчас позволяли нам выиграть несколько драгоценных минут. И все равно у меня так и перехватило дыхание.

– Нужно разбудить твою сестру. Поторапливайся!

Ответом мне послужил стон отчаяния.

Леди Тремейн. Золушка и мачеха: конец старой сказки - i_003.jpg

В отличие от сестры, Матильда спала с задернутыми шторами, не допускавшими в комнату ни единого лучика света. Я стремительно прошагала к окну и раздвинула тяжелые занавески, закашлявшись от поднятой пыли.

– Пожалуйста, вставай! – Мне удалось избежать столкновения с папоротником в горшке. – Боже, как у тебя темно! И как только ты здесь что-то видишь!

Я огляделась в тусклом свете. Настенный шелк уже начинал облезать по углам. Столик, на котором Матильда писала письма, был завален книгами, и на кровати рядом с ней беспорядочно лежало еще несколько.

– Мне так лучше спится. – Она не сводила с меня обеспокоенного взгляда. – Я слышала шум кареты…

– Тогда ты знаешь, что нужно торопиться! – подстегнула я дочь, поскольку она так и лежала в постели.

«Без необходимости голос не повышай», – донеслось из прошлого наставление Агаты.

– Мама! – окликнула меня Матильда, и я развернулась в дверях. Она указала на мои заляпанные грязью ноги и башмаки.

– О боже! – всплеснула я руками. – Разбуди Элин, если останется время – но только если останется! Я хочу, чтобы вы стояли в вестибюле, когда постучат в дверь.

Леди Тремейн. Золушка и мачеха: конец старой сказки - i_003.jpg

После визита к дочерям переобуться или смыть грязь мне было никак не успеть, но я сменила юбку на другую, ниспадающую до самого пола и прикрывающую перепачканные ноги. Посмотрись я в зеркало, глазам, несомненно, предстало бы весьма удручающее зрелище: растрепанные волосы, раскрасневшееся от бега лицо. Те немногие минуты, что удалось выгадать, я потратила на своих девочек, и меня охватило облегчение, когда они встали за мной на лестнице полностью готовые, в шелковых платьях контрастных расцветок – серой и желтой.

На первый взгляд, дочери мои выглядели похоже: обе высокие, длинноногие, с темными волосами до пояса. Но Матильда все же отличалась большей красотой. У нее были серые глаза, россыпь веснушек и сильный характер. Несмотря на свойственную ей властность, она, как и полагается в нашем обществе женщинам, обладала неким флером таинственности. Если по сравнению с Розамундой ей и недостает теплоты, то лишь по той причине, убеждала я себя, что она появилась на свет первой и больше повидала, а ведь Матильда от природы девочка внимательная и восприимчивая. К тому же старшая дочь была более предупредительной – всегда понимала, что нужно сказать или сделать, и зачастую обходилась без моих указаний. Однако наряду с этим в Матильде угадывалась также и жесткость – передавшаяся ей, надо полагать, от меня, словно бы дочь прямо в утробе вылепили из того же самого теста.

Рози достался от отца орлиный нос, а слегка широковатое лицо она пыталась сгладить замысловатыми высокими прическами и обилием румян. Но даже если Розамунда и уступала сестре в природной грациозности, ей удавалось с лихвой компенсировать это обаянием. Веселая и кокетливая, она с удовольствием пользовалась дешевыми украшениями, которыми брезговала Матильда. Младшая дочь в совершенстве владела искусством быть женщиной. Отец мой навряд ли распознал бы инструменты, которые применяла Рози, но обращалась она с ними виртуозно.

Любая мать, утверждающая, будто любит – или ценит – всех своих детей в равной мере, лжет. Измерить или уравновесить любовь невозможно. Любовь – зверь со своими собственными требованиями и пристрастиями. Он рыскает, набрасывается, пробует. Растет, терзает, чахнет. Моя любовь к девочкам была переменчивой и неумолимой. Она оценивала их, поскольку оценка – составляющая защиты. Она видела различия между обеими, ибо пренебрежение таковыми лишь умаляло бы ее. Материнская любовь категорически отказывается от взвешиваний и измерений – она охватывает, понимает и безоговорочно принимает как ущербность, так и красоту.