Наше с Генри знакомство произошло, когда мне было двенадцать. Я собирала в кустах терновника ягоды, как вдруг откуда-то сверху донесся голос:
– А на другой стороне больше!
Вздрогнув, я вскинула голову к небу и только потом сообразила посмотреть на ветви дерева. Глаза слепило солнце, но я все-таки разглядела его – спускающегося по стволу мальчишку в рубашке с закатанными рукавами, худого, с песочными волосами и карими глазами. Ободранный локоть наглядно демонстрировал, что это далеко не первое облюбованное им дерево и что удача сопутствовала ему отнюдь не на каждом.
Я немедленно признала в мальчишке одного из братьев Тремейн. Это был Генри, отличавшийся высоким ростом. На год старше меня, третий из семи сыновей. С порядком рождения ему не слишком повезло, зато повезло родиться вообще, поскольку появился он на свет ногами вперед – однако и мать, и сын чудесным образом выжили, и впоследствии Тремейны со всеми делились необычными обстоятельствами рождения их третьего отпрыска.
– Я покажу вам, – объявил Генри, спрыгивая с безопасной высоты на землю. – Идемте!
Находиться одной в обществе мальчиков мне не разрешалось, и все же я последовала за ним.
– Еще пара недель, и кусты будут все в ягодах. – Он отогнул для меня ветку. – А вы не особенно-то разговорчивы, да?
Поразмыслив над вопросом, я вместо прямого ответа промолвила:
– Я говорю, только если мне есть сказать что-нибудь хорошее.
Заявление, если подумать, весьма противоречивое. Я осознавала, что немного нервничаю – ведь рядом не только не было взрослых, но еще и мальчик, с которым я говорила, обладал высоким социальным статусом.
– Или плохое, – добавила я, запутав в итоге даже саму себя.
Генри великодушно улыбнулся:
– Две крайности. А как насчет того, что между ними?
Я тщательно обдумала свою следующую реплику:
– В таких случаях говорить что-либо смысла нет.
По-прежнему ведя меня вперед, он оглянулся:
– Ну а как вас зовут?
– Этельдреда Верити Изольда…
– Этельдреда, – повторил Генри. – Это хорошо или плохо?
Я поняла его вопрос как «нравится ли мне мое имя». О таком меня еще никогда не спрашивали.
– И то и другое, – в конце концов определилась я. – Меня назвали в честь матери.
– Это хорошая часть или плохая?
– Мама умерла, – просто ответила я, словно бы смерть перечеркивала какую бы то ни было оценку человека.
Однако истина заключалась в том, что я практически не знала свою мать, а потому не могла составить какое-либо суждение о ней. А еще была уже достаточно взрослой, чтобы понимать: смерть – это не всегда плохо, а матери не всегда хорошие.
Так и не дождавшись моих дальнейших объяснений, мальчик сказал:
– Я буду звать вас Этель. А вы можете называть меня Генри.
– Спасибо, – произнесла я, несколько удивленная. – У вашей семьи большой особняк. Мой отец знает вашего, он пивовар.
Я внимательно изучала нового знакомого, пока он шагал впереди, – разглядывала его торчащую из-под воротника нательную рубашку, слегка завивающиеся волосы на затылке, разболтанную энергичную походку. Наконец мальчик указал на настоящую сокровищницу почти у самой воды – здесь ягоды росли гуще и были большими и спелыми. Не переставая восхищаться их размером, я торопливо наполняла корзинку, прерываясь лишь затем, чтобы сунуть сочный плод в рот.
Возможно, эта встреча так и прошла бы довольно непримечательно, но, пока мы стояли возле тернового куста – я с лиловыми пальцами и губами, – Генри вдруг шикнул и схватил меня за запястье, чтобы я не шевелилась, а другой рукой указал вверх.
В небе над нами летели два диких ястреба с распростертыми крыльями – парой, словно в танце. Тела их поочередно то распухали, то становились тонкими, как клинок. Сам воздух – местами стоячий, местами текучий – будто бы подыгрывал им. Какое-то время птицы плыли бок о бок, а потом одна заваливалась в крен – эдакий изящный взмах руки – и соскальзывала под другую. Кувырок в воздухе, который тут же повторял второй ястреб, – и вот они уже снова парили вместе. Птицы двигались словно вода, подхваченная течением; они были подобны музыкальной трели, тому неуловимому чувству, когда внутри тебя все проваливается вниз, куда-то к паху.
Таким у меня и сохранилось первое воспоминание о Генри: вкус спелых ягод; его рука, крепко обхватывающая мое запястье; и мы оба, благоговейно взирающие вверх.
Следующие несколько лет, встречая меня в деревне или на рынке, Генри неизменно здоровался, обращаясь ко мне не иначе как Этель.
«Здравствуйте, Этель!» – один раз, забирая сыр с прилавка, я едва успела обернуться, чтобы ответить на его приветствие.
«Здравствуйте, Этель!» – через год (Генри уже повыше), когда мы проходили друг мимо друга, между грудами еды и дымящимися кострами на празднике урожая.
Миновал еще год, и снова «Здравствуйте, Этель!» – на этот раз я наткнулась на Генри: он был один со своей птицей.
Хотя «наткнулась», пожалуй, не совсем правильное слово. Помимо всех этих «здравствуйте, Этель» – воспоминания о каждом из которых я бережно хранила в душе, – я ведь еще выслеживала Генри и вела учет приездов и отъездов его семьи. А если быть совсем уж точной, подглядывала за их занятиями с охотничьими птицами.
Из куста ракитника, в окружении желтых цветков, я наблюдала за соколиным вольером на границе поместья Тремейнов. Каждой птице отводилось собственное отделение, с насестом на помосте и большим окном, затянутым сетью. Сокольничие чистили клетки, вместе с содержавшимся в них оснащением, тренировали птиц во дворе и делали подробные записи во всяких тетрадках и журналах. Перед кормлением соколов взвешивали на медных весах, каких я прежде никогда даже и не видела. Птиц дрессировали с помощью приманки на леске, и из колючего кустарника я подолгу смотрела, как хищники упархивали и возвращались снова, демонстрируя то напористую грубость (взмах крыльями, сжавшееся тельце, стремительный захват когтями, раздавленный кусок мяса в эдаком жилистом кулачке), то неописуемую, просто воздушную грациозность.
А из-за валунов или деревьев на краю полей или расчисток я подглядывала за самими Тремейнами, которые дрессировали птиц, выгуливали их – соколы, словно пушистые горгульи, сидели нахохлившись на перчатках, – разговаривали с ними, кормили и обсуждали их. Я узнавала новые слова – «вираж», «наперение», «дикомыт», – их смысл открывался лишь позже, но они все равно откладывались в памяти. Некоторые знакомые слова – «клетка», «навес», «встряхиваться», «биться» – подразумевали что-то мне неизвестное. Несмотря на чуждость, язык этот завораживал меня.
Соколиная охота, по своей сути, – это прививание твари – твари первобытной, движимой инстинктами, восхитительно примитивной и в значительной степени эгоистичной – покорности, спокойствия и верности. Стоит ли удивляться, что я, только-только закончившая свой ежедневный урок о хороших манерах, сигналах веером и ограничениях для женщин, была зачарована открывающейся передо мной жизнью птиц и их хозяев? И в какой-то момент мне стало уже недостаточно лишь подслушивать и подсматривать за ними возле стареньких клеток, стало недостаточно следить за Тремейнами с расстояния. Страстно захотелось быть ближе к птицам – насколько только они мне позволят. Захотелось узнать, каково это – держать сокола на вытянутой руке, заглядывать ему в глаза, усваивать его мудрость.
Продолжая прятаться в кустах, я ничего этого не получила бы.
Может, я нарочно выдала себя. Или же все произошло случайно. Как бы то ни было, однажды Генри поймал меня за подглядыванием.