— Трудно, говорите. Так, а кто сказал, что труд лёгким должен быть. Думаете мне на боку лежать приходится? Нет, не приходится, — Фёдор Ларионович опять задумчиво и неслышно постучал пальцами по столешнице.

А я продолжил давить.

— Так ладно, что трудно, это нам не страшно, но ведь медь очень плохую дают, это же для дела вред только один. Говорят, что вон на колокола для колокольни тоже нет, а на наше дело и подавно. Так колокола и так имеются, а оттого, что ещё одного колокола не прибавится, звон не перестанет же быть, верно? А у нас же как? Если медь на механизмы плохая, то и вся работа напрасная наша. Отлили, листы расковали, спаяли, а пар надавил и всё лопнуло. И что тогда, сколько труда напрасного потрачено оказалось. А конторские им что, они только по бумажкам сидят отписываются, а до труда им и дела нет никакого. Разве это правильно так рабочее время расходовать, да и медь дурную разве правильно на механизмы такие выдавать, когда износ рабочий должен крепкий быть по смыслу самому механизма. А у плохой меди какой износ-то?

Я чувствовал, что Бэр начинает внутренне понимать мою аргументацию.

Немного помолчав, он произнёс:

— Ну, здесь, пожалуй, верно говорите, ежели уж лить медные детали, то уж точно из крепкой меди надобно. Здесь, пожалуй, прикажу дело ваше внимательно решить.

Бэр поднялся, намереваясь теперь уже точно идти из кабинета. Я поблагодарил его коротким поклоном головы и сказал:

— Благодарю вас, Фёдор Ларионович, за помощь.

— Полно, полно, дело ваше понятное. Но работников не могу дать, вы уж это усвойте крепко.

Да, это я уже понял и это было катастрофически плохо. Здесь никакие деньги из моего сундучка не помогут, здесь необходим был какой-то принципиально иной подход.

И всё же дело с выдачей качественной меди являлось важным пунктом. Хотя, надо признаться, заговорил я об этом не потому, что собирался, а скорее по причине добиться результата, пусть даже пока небольшого. Любой такой небольшой результат продвигал к следующему пункту научно-технической революции. Но работников я всё равно получу, у меня просто нет другого выбора. Только необходимо всё хорошенько обдумать, и я уверен, решение найдётся.

Мы вышли из Канцелярии и Бэр посмотрел в сторону дымящихся заводских труб:

— А что вы, Иван Иванович, скажете про завод, хорошо ли работает?

Я понял, что он спрашивает не из праздного любопытства и осторожно ответил:

— Завод работает обычным методом, очень трудоёмким.

— Так, а разве вы другой какой метод знаете? — Фёдор Ларионович подошёл к коляске и обернулся, ожидая моего ответа.

Знал ли я другие методы организации труда? Конечно знал! И даже планировал их тут внедрить! А потому решил аккуратно закинуть удочку:

— Ну, если посмотреть на дело с разных сторон, то есть и более разумный способ распределения трудовых сил.

— Хм, интересно было бы послушать человека, кто более разумный способ такой озвучит, — Бэр усмехнулся. — Но это, конечно, если и вправду разумный, а то ведь с фантазиями нынче много затейников, а как до дела доходит, то всё ни в какие ворота не влазит никак, — он поднялся в коляску, уселся поудобнее и накинул на колени толстое шерстяное покрывало. — Вы, милостивый государь, ежели имеете такие разумные мысли, то зайдите, да изложите, может и правда что доброе из того выйдет.

— Что же, зайду, — я ещё раз коротко кивнул Фёдору Ларионовичу и тот похлопал кучера по спине, показывая, что надо ехать. — Давай, трогай.

— Куда изволите, ваше превосходительство? — кучер повернул вполоборота голову, ожидая приказаний.

— Давай, к дому заправляй.

— Пошла, пошла, — возница слегка качнул вожжами, и коляска начальника Канцелярии двинулась по улице, а потом исчезла за поворотом.

Я стоял перед конторскими дверями и размышлял над нашим разговором.

Предстояло придумать нечто такое, что радикально изменит ситуацию, но пока в голову никаких идей не приходило.

И тут я вспомнил, что собирался пойти в купеческий ряд, присмотреть себе тёплую шубейку.

Ветер стал задувать ещё сильнее и стало понятно, что ночью будет метель. Вторая половина января ожидалась студёной, да ещё и от реки задувало сырым пронзительным хиусом.

«Сколько же сейчас времени?» — этот вопрос дал толчок новому направлению мыслей. Часы, вот важный элемент рабочего ритма! У меня же не было никаких наручных часов, а в этом веке они уже точно существовали. Да, карманные часы в восемнадцатом веке были не такие удобные и надёжные, как моя «Победа», но всё же они точно уже были.

Итак, мне предстояло найти часы для своего повседневного использования. А ещё необходимо было сделать часы на производстве и обучить работяг ими пользоваться. Да, здесь придётся создать что-то совсем простое, но это даже и хорошо. Чем проще будут такие заводские часы, тем легче будет обучить простых крестьянских мужиков ими пользоваться.

Или даже городские, на башне, чтобы издалека видно было. Ведь если я хочу ввести смены, то рабочие должны как-то ориентироваться.

Мысль о часах перешла в другую. Я вспомнил свой разговор со штабс-лекарем и понял, что именно у него смогу выяснить как обстоит здесь дело с простыми карманными часами.

Но вначале надо пойти в лавку и купить себе тёплую одежду. Потому как ветер уже продувал до самых костей.

В конце улицы начиналась базарная площадь и именно туда я и направился.

Агафья проснулась ещё засветло. Она вообще не привыкла долго лежать в кровати, да и дело сегодня задумала такое, что просыпать некогда. В столице она всё дивилась, как это девицы спят до самого обеда, ведь так и пролежни на боках появиться могут. Этих столичных девиц Агафья сторонилась, да и вид у них был прямо сказать неважный. Подпухшие, напудренные, ну, право, дуры дурами. Чем они лучше баб крестьянских, когда те свёклой щёки нашоркают перед праздником? Румяна только заморские, а ежели разобраться, так один и тот же вид, что и у баб деревенских, что и у модниц столичных. Модницы только ещё в париках смешных щеголяют, а так, ну бабы и бабы напудренные, и грех, и смех один.

Агафья вспоминала последние несколько лет в столице, сидя перед зеркалом и широким гребнем проводя по своим густым, с каштановым отливом волосам. Комната её выходила окнами на главную улицу посёлка Барнаульского завода, и оттуда иногда слышалось конское ржание и громкие голоса военных из казачьего патруля. Казаки громко хохотали и щёлкали нагайками по бокам коней, те приподнимались на задних ногах, а всадник балансировал в седле, хохоча и показывая свою удаль.

А ещё под окнами иногда проезжали подводы гружёные какой-то землёй и камнями — это приписные к заводу крестьяне везли руду со Змеиногорского рудника. Правда, дядюшка сказал, что зимой добыча прекращается и подводы идут с рудными остатками, что нарубили в шахтах ещё осенью.

По приезду Агафья с дядей и его супругой поселились в отдельном двухэтажном доме. Как оказалось, это один из трёх таких домов в посёлке. Остальные здания представляли собой одноэтажные жилые постройки, магазинные лавки местных купцов и здания заводского управления.

Хотя было видно, что над некоторыми купеческими лавками начинают надстраивать второй этаж. Такие Агафья уже видела, когда ехала из поместья своих скончавшихся родителей к дядюшке в столицу. Провинциальные купцы предпочитали делать постройки в два этажа, чтобы на первом было торговое помещение, а на втором они жили со своей семьёй.

По въезде в посёлок Агафья усмотрела из окна их дорожной, тяжёлой и скрипучей кареты дымящиеся трубы плавильных цехов и решила непременно посетить производство и посмотреть, как из грязной и грубой руды выплавляется такая гладкая в подсвечниках медь и тускло отсвечивающее на столовых приборах серебро. Ей вообще всё здесь казалось страшно интересным. Ещё в родительском поместье она читала книги немца Миллера, где он рассказывал о своей экспедиции в эти далёкие сибирские края, поэтому сейчас видела в своём сюда приезде промысел Божий. Ведь не напрасно её батюшка привёз домой эти книги, не бывает таких случайностей в жизни, так как на всё есть Божий замысел.