Мы замолчали. Я сидел и думал о рассказе Архипа. Вроде бы как человек просвещённый я понимал, что все эти истории ничем обычно не подкреплены, кроме вот таких рассказов, но… Но сейчас я спокойно вспомнил свой разговор с Пименом и понял, что как-то он неожиданно сразу согласился помочь, словно знал, что дело наше сладится. Да ведь он же ещё и сказал мне, чтобы не просил у него… Только вот чего не просить, я забыл напрочь. Так был погружён в свою заботу, что только вот слова старца о помощи и услышал, а остальное сейчас и вспомнить толком не могу.

— Слушай, Архип, а протопоп местный, Анемподист который, он и правда так о людях заботится? Ну, вроде как он мне сказал, что всё от заботы своей делает. Может я чего не понял, да только показалось мне, что забота его о строительстве собственного дома. Непонятно как мужикам-то это может помочь.

— Так это же дело ведомое, он же о спасении души заботится, а про земное, говорит, это всё суета и соблазны одни. Ежели же кто из мужиков вот так же, вот как ты сейчас, Иван Иваныч, начинает чего непонимать, то он сразу разъясняет, что бес это лукавый в соблазн вводит. А с бесом един способ бороться, трудиться на благо церкви Христовой. А дом протопопский строить, это же вроде как от церкви тоже дело, значится для спасения души самое оно то, — Архип замолчал, но по его голосу я чувствовал, что он опять что-то недоговаривает.

— Архип, мы же с тобой вот намедни вроде согласовались, что начистоту будем разговоры вести. Вижу, что есть ещё чего сказать, да только опять ты за своё. Разве так хорошо будет, ежели мы каждый умалчивать друг от друга будем? А ежели ты умолчал сейчас, а мне потом это могло пригодится? Так выходит, что всему делу нашему вред только.

— Ты не серчай, Иван Иваныч, но ведь мужики народ глупый, всякое могут ради шутки навыдумывать. Вот и про Анемподиста тоже придумали, да так, что только в пивной избе и распевают, с глаз пьяных.

— Чего же распевают такого, что сразу не сказал мне?

— Да вроде как есть такая прибаутка, — Архип понизил голос и тихонько пропел, — Хитрый поп Анемподист, из воды выходит чист. Из любой водицы мутной, он выпрыгивает уткой.

— Да разве же это такое дело страшное, что сразу не сказал? — опять удивился я.

— Ну, это оно может кому и не страшно, а ежели мужика с такой распевочкой казачки прихватят, то бит будет без всякого сожаления. Порядок это ведь нарушается так, уважение расходуется, а за то батогом али нагайкой самое верное наказание.

Фёдор Ларионович, прошу меня извинить за столь неожиданный и ранний приезд! — Пётр Никифорович с достоинством поклонился, приветствуя вошедшего в Канцелярию Бэра.

— Полноте, Пётр Никифорович, полноте. Хотя беспокойство вы мне доставили неожиданное, здесь ваша правда, — Бэр отпер ключом дверь своего кабинета, попутно бросив согнувшемуся рядом в ожидании приказаний служке: — Ты давай там, печь подтопи, а то что-то совсем зябко здесь.

— Сию минуту, ваше превосходительство, сию минуту, — служка уже было направился в боковую дверь подсобных помещений, но Фёдор Ларионович добавил:

— И Петру Никифоровичу пущай комнаты подготовят, да не мешкая. Да, и ужин непременно на одну персону! — он повернулся к Жаботинскому. — Вы уж не обессудьте, но мне ужинать только вот пришлось, так что разделить с вами трапезу не смогу, да и не к чему это сейчас. — Опять повернулся к служке. — Да не мешкайте там, чтобы сию минуту всё готово было!

Служка кивнул и юркнул в боковую дверь исполнять полученные указания.

— Что ж, пройдёмте в кабинет, там и поведаете мне в чём столькая срочность вашего приезда оказалась. Уж наверняка не из любви к холодам сибирским вы на месяц раньше прибыли.

— Ваша правда, Фёдор Ларионович, есть более весомые обстоятельства.

Они прошли в кабинет и расположились в двух креслах, что стояли в дальнем углу по бокам от небольшого дубового столика, искусно украшенного по краям тонкой орнаментальной резьбой.

— Что ж, с дороги да за приезд благополучный давайте-ка по рюмочке, — предложил хозяин кабинета, но по его тону было понятно, что это предложение, от которого не отказываются.

— С превеликим удовольствием и почтением, — улыбнулся Жаботинский, ожидая, пока Бэр достанет из шкафчика пузатенький графинчик и вместе с двумя рюмочками поставит его на столик.

Когда начальник Канцелярии уселся в кресло, полковник Жаботинский аккуратно взял графинчик и разлил по рюмкам густую, орехового цвета настойку. Подав одну рюмку Бэру, он ещё раз с достоинством склонил голову, сел на второе свободное кресло, и они выпили.

— Хорош напиток, не находите, дорогой мой Пётр Никифорович?

— Вне всяких сомнений хорош! Это, если не ошибаюсь, на кедровых орешках настояно?

— Вы, друг мой, как всегда довольно тонко чувствуете вкусы доброго напитка. Именно так, на кедровых, здешних, целебного свойства невероятного. Головные боли и всяческие хвори простудные прямо мигом излечивают. Мне купцы местные преподнесли намедни, в знак признательности, так сказать, за внимание к их всеподданнейшей службе государыне нашей и богоспасаемому нашему Отечеству.

Помолчали. Пётр Никифорович благоразумно ожидал необходимых вопросов, соблюдая весь требуемый церемониал и понимая, насколько выше чин и должность его собеседника. Да и возраст Бэра позволял последнему как человеку опытному в государственных делах не торопиться и задать те вопросы, которые он считает первостепенными.

— Итак, дорогой Пётр Никифорович, чем же вызван ваш такой скорый приезд? — Начальник Канцелярии внимательно смотрел на Жаботинского, ожидая точного и главное не неприятного ответа.

— Причина самая что ни на есть добрая, беспокоиться не о чем, — Пётр Никифорович приятно улыбнулся. — Как вы и предполагали перед своим отбытием на сию должность, матушка императрица решила горное дело в казну переводить. Указ издала даже ранее, чем ожидалось, видно были на то высокие резоны.

— Ну, уж на это резоны давно были, уж больно давно без государственного ведомства обходятся такие богатства земли нашей. Да и серебро в казну пополнение даст существенное, — Фёдор Ларионович выразительно посмотрел на графинчик, и Жаботинский заботливо наполнил ещё по рюмочке.

Выпили. Помолчали.

— Так говорите, в казну переводится горное дело?

— Совершенно верно.

— Стало быть вы и указ по нашему Барнаульскому заводу изволили привезти?

— Самым непременным образом, и не только сей указ, — Пётр Никифорович ещё более приятно улыбнулся.

— Что же ещё? — нарочито равнодушно поинтересовался Бэр.

— Также указ о вашем, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, назначении начальником Колывано-Воскресенских горных заводов, они теперь по казённому горному ведомству числятся.

— Да… — задумчиво, но удовлетворённо протянул новый начальник горных предприятий и всей территории к ним приписанной. — Стало быть снизошла милость государыни и на наши верные службы.

— Снизошла, Фёдор Ларионович, снизошла… Его милость граф Григорий Григорьевич Орлов самолично выразил интерес к сему делу, — как бы говоря о понятном для собеседников обстоятельстве уточнил Жаботинский.

— Ну, граф Григорий Григорьевич Орлов человек широких интересов, а здесь же не только медные да серебряные, но и золотые жилы имеются… Да, дело, стало быть, круто завели.

— Да уж круче некуда…

— А что же вам, дорогой Пётр Никифорович? Что же вам? Сложилось по нашему предположению?

— Ваша мудрая государственная проницательность достойны моего всемерного восхищения! — Жаботинский приложил руку к груди и привстав поклонился уважительно и в то же время сдержанно. Потом сел обратно в кресло и продолжил: — Мне изволили проявить милость отрядить должность вашего помощника, именно так, как вы и предполагали при нашем разговоре в столице.

— Что ж, и довольны ли вы должностью? Или может желаете сказать какое слово упрёка моему старому предсказанию? — прищурился с отеческой улыбкой Фёдор Ларионович.