— Да что вы, ваше превосходительство Фёдор Ларионович! — выставил перед собой ладони Жаботинский. — Да ежели бы только батюшка мой покойный дожил бы до сего дня! Мне, ежели откровенно сказать, вначале был не очень ясен ваш план, но сейчас такая ясность сознания наступила, что от безмерной благодарности слов кажется и нет достойных вашей заботы.

— Ну полноте, полноте, после благодарить будете, — махнул рукой Бэр, но было видно, что ему приятны слова Жаботинского. — Что же, дел у нас будет довольно большой формуляр, но главное, что надобно с заводской казной сейчас порядок навести. Чует моё сердце, что демидовские прощелыги всё постарались подчистить, да может ещё и кто разворовал половину. Уж поверьте мне, эти конторские из ведомства заводчиков наших владетельных, уж они-то себя точно не обидят… А уж как они чуют потоп корабля их собственнического!..

Фёдор Ларионович вновь выразительно посмотрел на графинчик и две рюмки тут же были наполнены.

— Ну что ж, давайте по последней и на покой пора, — они подняли и с удовольствием выпили.

Поставив на стол рюмку, Фёдор Ларионович вздохнул:

— Что ж, дело ясное, пора отдыхом поправить себя… Более ничего нет сообщить мне?

— Да в основном дела, которые и на завтра терпят… Разве что ещё вот одно есть, возможно вам сразу о нём захочется знать… — Пётр Никифорович вопросительно глянул на Бэра.

— Ну не томите, излагайте уже. Раз уж так говорите, то явно дело неприятное, уж лучше заведомо его изложить, чем на завтра откладывать. Ну?

— Да здесь, в общем-то ничего вроде бы такого… По заводскому одному мастеровому проекту это, по машине паровой, что государыня отрядила здесь исполнить и доложить.

— А, так это ту, что Ползунов здесь, механикуса которому пожаловали, всё мастерит, по этой что ли машине?

— Совершенно верно, именно по ней.

— Что ж, излагайте, раз уж начали, видно есть резон об этом отдельно меня побеспокоить.

— Так дело-то с машиной этой было затеяно, когда заводы Демидову принадлежали, вот и выходит, что сейчас-то нам за то может придётся перед государыней отчёт держать.

— Ну, и что скажешь, есть нам резон в том или нет?

— Ежели бы нашими усилиями дело стало устроено, то и благодарственность известно каким чином пошла бы. А так… Ему же, Ползунову этому из казны на обучение и на машины прожект выдано средств несколько, вот и выходит, что спрос с него надо вести… и благодарственные грамоты ему причитаться будут. Только это ежели машину соорудит…

— Ну? — Бэр нетерпеливо подтолкнул Петра Никифоровича к произнесению основного предложения. — И что ты хочешь предложить, помощь отрезать этому Ползунову, так?

— Так оно же по всем резонам так выходит. Сделает он машину свою — почёт получит, а такой почёт совершенно неуместный, при новом-то, государственном управлении заводом. Человек же как устроен, ему дай немного почёта, так он совсем из повиновения выйдет, а другие на него поглядят и шататься начнут. Ежели же и станет его машина полезна, так, а за каким это делом? Чтобы у мужика приписного время свободное появилось, да от того голова кругом пошла? Нам же здесь никаких казачков не хватит, ежели они начнут от работ освобождаться да придумывать всякое…

Фёдор Ларионович поднялся с кресла и подошёл к окну. Встал, заложив руки за спину и задумчиво произнёс:

— Эх, метель-то какая разыгралась… Света белого не видно… — поправил тяжёлую портьеру, потом немного ослабил золотую пуговицу казённого воротника.

Полковник Пётр Никифорович Жаботинский сразу же поднялся с кресла вслед за Бэром, но остался стоять возле столика, деликатно давая возможность начальнику всего Колывано-Воскресенского горного производства и посёлка Барнаульского завода самому принять решение.

— Что ж, Пётр Никифорович, дело и верно неприятное… Вы, сударь мой, идите-ка отужинайте и на квартире располагайтесь… Утро, как говорится, вечера мудренее…

Проснувшись утром и позавтракав холодной кашей, которую Акулина заботливо выдала мне с собой в глиняном небольшом горшке, я направился к штабс-лекарю Модесту Петровичу Руму. Сегодня надобно было пройтись с ним по баракам рабочих и посмотреть их быт и условия существования.

Модест Петрович встретил меня за стойкой аптеки:

— Иван Иванович, доброго здравия вам, — он переставил несколько склянок и выжидательно посмотрел на меня.

— И вам, уважаемый Модест Петрович, доброго здоровья, — я посмотрел на настенные полки, заставленные всевозможными снадобьями и химическими смесями. — Так вы и в отношении всевозможных природных соединений исследованиями наверняка занимаетесь?

— Без этого невозможно в моём деле, — он показал на стоящие перед ним две стеклянные колбочки с какими-то жидкостями. — Вот, казалось бы, обычного спирта немного и хвойного настоя, но ежели их соединить, то хранение хвойного настоя становится прямо-таки изумительно долговременным.

Я мысленно улыбнулся, потому как сам не так давно укреплял хвойный отвар спиртом. Но показывать, что знаю об этом способе консервации, я не стал. Вместо этого спросил:

— Наверняка здесь спирт помогает, как мне кажется, или какой-то другой секрет?

— Верно, именно спирт позволяет настою от прокисания спасаться. Только это же полдела, — он значительно поднял указательный палец. — А вот какой прок от такого знания, вот же в чём секрет весь и открывается.

— И какой же?

— А самый что ни на есть положительный для здоровия. Здесь же, в сибирских-то землях, самая беда в болезнях ротовой полости, её ещё болезнью мореплавателей, морским скорбутом нарекают. Так вот полосканием подобной смесью спирта и хвойного настоя такая болезнь излечивается полностью. Ранее надобно было хвойный настой-то каждый раз накипятить и сразу в дело, а ежели ты в дорожном путешествии каком, на самых северных землях нашего отечества ежели? Там никакой хвои не напасёшься, ибо нет там даже дерева такого, на окраинах-то. А вот недуг, от которого и зубы вываливаются, и вся внутренность рта распухает, болезнь такая не только есть, но ещё и самая лютая напасть там считается. Так вот ежели путешествующему с собой иметь такой раствор, то и от недуга спастись очень даже хорошо получается.

— Так что же, здесь разве такая болезнь так уж часто встречается? Цингой, я слышал, её называют моряки-то голландские.

— Цингой? — Модест Петрович словно попробовал слово на вкус. — Что ж, возможно и так. Болезнь сия считается от заражения происходит, по подобию чумы чёрной, только вот моя практика показала, что это маловероятно. Старые и молодые дураки, которые в кабинетах сидят и придумывают по книжицам всяким свои фантазии, они же ни одного больного не наблюдали, только воображением своим и пользуются. Им бы сказы романтические сочинять, а не в академиях заседать… — Рум с досадой поставил обе колбочки в шкафчик и повернувшись продолжил: — Моё размышление такое, что болезнь сия от пропитания негодного и скудного происходит. Мужики приписные, которые здесь капусты квашеной получали в пайке заводском дневном, они ни один этой самой ци… цингой не болели. Уж поверьте, я специально наблюдал это дело. И вот ещё клюква по кислости своей тоже к тому имеет связь. А хвоя, здесь кислость особая, с горечью, в ней особая сила значит сокрыта, потому и болезнь сия отступает даже от мужика грязного и немытого.

— Думаю, что вы здесь очень даже правы в своих наблюдениях, — я показал на убранные в шкаф склянки. — Мне ведь тоже доводилось на судах побывать и могу вам засвидетельствовать, что там тоже матросам лимоны выдают, тоже значит по кислости сильные продукты.

Конечно, ни на каких морских судах я не плавал, разве что катался на скоростных пассажирских судах «Заря» с водомётным движителем, что бороздили советские реки уже много лет… тех, будущих лет… А о цинге у нас знал каждый школьник, что вызвана она недостатком витамина С, а потому квашенная капуста, клюква, лимоны и апельсины были самым простым и естественным средством профилактики этой болезни.