Давай, блядь.

Ещё немного.

Гриф поднялся. Чуть-чуть, поднялся ещё.

Руки Аканэ двигались следом, всё так же не касаясь.

Выжал.

Зафиксировал. Воткнул в стойки. Гриф лязгнул.

И лежал, глядя в потолок. Дышал так, что свистело в груди.

Шесть раз. Шесть раз, сука. Шестьдесят пять на шесть раз с первого подхода в теле, которое месяц назад держало только чашку с какао.

Все десять пальцев были тёплыми.

И я всё ещё живой.

Аканэ стояла надо мной. Руки так и висели в воздухе, будто забыла их опустить.

Больше никакой насмешки во взгляде… смотрела на меня так, когда Серый, когда его вытащили из-под плиты.

— Знаешь, мне раньше постоянно отказывали, — произнесла она странным тоном. — В кредитах, в лицензиях, сделках. Потом перестали. Но от МОЕЙ помощи ещё никто не отказывался.

Я поднялся. Выдохнул.

— Привыкай.

Аканэ фыркнула, наконец опустила руки. Взяла со стойки своё полотенце, вытерла шею.

Подошла ближе и выронила его возле моей ноги.

Я прекрасно видел, как она разжала пальцы.

— Ой. Поднимешь?

Стоит, руки в бока. На полотенце даже не смотрит.

— Только медленно наклоняйся. Ты после жима.

Медленно, значит.

Я посмотрел на тряпку у кроссовка.

Как в голове что-то щёлкнуло. Бывает такое, когда мелкие детали сходятся в нечто.

И сейчас почему-то вспомнил о своих стримах.

«Нагнись за мечом. Медленно. Задом к камере». Двести тысяч. Буквально в четверг.

«Повернись спиной и присядь». Сто тысяч. А это первый стрим.

Один и тот же почерк. Даже слово то же — «медленно». Она всегда просила медленно. Как будто боится, что иначе не успеет рассмотреть.

Я посмотрел на полотенце.

И наступил на него кроссовком.

— Двести тысяч за наклон мне уже предлагали, — сказал я, посмотрев в охуевшие от такого глаза Аканэ. — В четверг. Отказал. Думаешь, бесплатно соглашусь?

Ох-ох, а что это у нас с личиком? Как же её перекосоёбило.

Зато у меня не дрогнул ни мускул на хлебале.

— Перья те же, Феникс. — Я надменно ухмыльнулся, разглядывая её как змею, которую не боюсь, ни сколько. — Или мне звать тебя по-старому? — и ухмыльнулся шире. — Ричбич.

И случилось то, чего не ждал.

Думал, сейчас начнёт объяснять, что я ошибся. Или хотя бы сделает вид, что не понимает.

Но Аканэ расхохоталась.

Не красиво. Никакой утонченности дам высшего света. Она ржала в голосину, закинув голову, с хрипом, сложившись пополам, уперев ладони в колени, так, что красная коса полетела через плечо и чиркнула по полу. И, чёрт возьми, у меня, с какого-то хуя, бежали мурашки. Никогда не видел чтобы женщина так привлекательно и одновременно стрёмно смеялась. И почему-то это заводило. Я ебанутый.

— Сайка предупреждала… — выдавила она сквозь смех, — Говорила, что узнаешь. А я ей — не узнает, мальчики не читают на то, кто прислал донаты, они смотрят на сумму… — Она вытерла пальцем уголок глаза. — Боже. Дважды меня поймал. Дважды!

И ведь не стыдится совсем.

Дал ей отсмеяться. И сказал без улыбки:

— Сто тысяч за приседания — отказ. Двести за наклон — тоже. Триста за «ах» — не получилось. Потом ещё полмиллиона прислала. Молча, будто на похороны скинулась. Ты, наверное, единственная женщина в Японии, которая столько платит, чтобы её посылали. Это уже не бизнес, Аканэ-сан.

Аканэ перестала смеяться, но всё ещё улыбалась.

— Да? И что же?

Я хмыкнул:

— Диагноз.

Она выпрямилась, убрала косу за спину. Посмотрела на меня внимательнее. Теперь уже без того снисходительного любопытства, с которым предлагала помочь с блинами.

— Диагноз, значит. И что же со мной не так, доктор?

Тут я сделал то, чего в этом мире не делает ни один парень.

Сам сделал шаг вперёд.

К ней.

Так, что между нами осталась дистанция лишь в ладонь.

Аканэ была сантиметров на пять выше. Пришлось поднять подбородок. Ничего, не проблема. Поднял.

Как же от неё пахло. Соблазняюще. По́том и чем-то стойким. Не духами, скорее кремом или гелем для душа. По её виску стекала капля.

Я не торопился отвечать.

Посмотрел ей в глаза, потом на губы. Ниже, на шею. Ещё ниже.

Тупо разглядывал её. Откровенно. Сверху вниз, снизу вверх. Степенно, оценивающе. Также, как она смотрела на меня со скамьи.

И Аканэ это почувствовала. Вон, как у неё поддёрнулось горло. Сглотнула.

— С тобой всё не так, — сказал я негромко, глядя ей в глаза. — Сто семьдесят тянешь, чтобы впечатлить парня с бананом. Полотенце мне под ноги роняешь. «Малышом» зовёшь — ждёшь, что сразу поплыву?

Она молчала.

Я посмотрел на каплю у её виска и сказал последнее:

— А сама стоишь вся мокрая. И не знаешь, от чего. От ста семидесяти. Или от меня.

Ну всё, Петруха. Договорился. Сейчас она либо охрану позовёт, либо сама тебя на эту скамью уложит, вырубив. И я пока не уверен, какой вариант меня беспокоит больше.

Аканэ не двигалась. Смотрела мне в глаза, даже улыбаться перестала.

Я тоже не отступал.

Где-то над нами работал кондиционер. Раньше я его вообще не слышал.

Наконец она выдохнула.

— Ты знаешь, что мужчины так не разговаривают? — её голос немного, но соблазнительно охрип.

— Знаю.

— И?

Я убрал кроссовок с полотенца.

— И подними свою тряпку.

Она посмотрела вниз, затем опять на меня.

— Сама, — добавил я. — Только медленно.

После чего развернулся и пошёл за водой.

Очень хотелось оглянуться. Проверить, что у неё сейчас за лицо. Но удержался, дошёл до бутылки.

Позади шоркнула ткань.

Я отвернул крышку и всё-таки покосился на Аканэ.

Наклонилась.

Сама.

И, блядь, не торопилась. Совершенно.

Интерлюдия. Охрана

Ода Харуми девять лет отработала в полиции Синагавы, потом ещё шесть — в охране «Олимпа». За это время поняла одну полезную вещь: смотреть надо внимательно, но лучше так, чтобы никто не замечал.

Особенно те, за кем смотришь.

Последние два года у неё была ещё одна зарплата. От людей, чьё имя в Синагаве вслух не произносили. Поручения давали редко, писали коротко.

Вчерашнее было таким:

«Сато Иши, суббота, 10:00. Всё, что увидите».

И фотография.

Красивый мальчик. Харуми разглядела лицо, запомнила и закрыла снимок. Как когда-то ориентировки.

Утром он появился в кепке и маске. Остановился через дорогу, посмотрел на часы.

Она узнала его ещё по уличной камере.

Не столько по лицу — по тому, как ждал. Встал спиной к стене, ноги чуть расставил. Поглядывал и на вход, и на перекрёсток. В телефон не уткнулся. У знакомых Харуми оперативниц такая привычка была. В общем, мальчики так не ждут на тротуаре — держа в поле зрения и вход, и улицу.

Так ждут старые опера.

Или те, кого опера ищут.

Когда Сато подошёл к стойке, она головы не подняла. На экране его и так прекрасно было видно. Вместе с сумкой, из которой торчал пакет с медведем.

«Вершину» Ямамото сняла на весь день. Её помощница лично обговорила условия с начальницей охраны: никакого персонала на этаже, звук отключить, записи в полночь удалить. Видео оставили из-за страховки. Если госпожа Ямамото уронит на себя штангу, объяснять потом без записи, что произошло, никому не хотелось.

Значит, выйдет только посмотреть. Подслушать не получится.

Харуми вывела нужную камеру на левый монитор. Со стороны администраторши прикрыла его служебным журналом, установила телефон на маленькую подставку и включила запись.

И стала смотреть немое кино.

Вот Сато входит. Ставит сумку. Садится. Чистит банан. Так долго? Какого чёрта! Кто вообще так долго чистит банан⁈

Директриса Ямамото продолжала подход. Мальчишка ел. Ни окликнуть её не попытался, ни подойти.

Шестой повтор. Седьмой.

Ямамото наконец опустила штангу, согнулась, переводя дыхание.

Сато доел банан. Сложил кожуру, убрал в пакет.