— Гуменюк, прикрой! — скомандовал командир полка.

В ответ донеслось короткое:

— Есть! — и учащенная трескотня винтовок.

Адъютант майора Гаврилова, перебегая от одной бойницы к другой, вдруг рухнул рядом с командиром. Пуля ударила ему в горло. Лейтенант еще секунду смотрел на комполка широко раскрытыми, удивленными глазами, потом взгляд его померк.

Петр Михайлович молча накрыл лицо адъютанта пилоткой. Ни времени, ни сил на большее не было. Майор подобрал лейтенантскую винтовку СВТ, проверил магазин. Внизу, у баррикады, шел рукопашный бой.

Немцы ворвались на позиции Зиборова. Слышался хрип, мат, глухие удары прикладов, сухой треск костей. Потом из-за мешков выполз Зиборов. Один. Лицо в крови, в руках — окровавленный нож-«финка».

Он отдышался, посмотрел наверх, на Гаврилова, и поднял большой палец. Мол, отбились. Потом сполз вниз, к пулемету, снова зарядил ленту. Комполка взглянул на часы. Без пятнадцати десять. Они держались здесь уже больше двадцати часов. Значит, отход продолжается.

— Петрович! — крикнул Петр Михайлович, забыв на секунду, что лейтенант мертв. Потом сменил обращение. — Зиборов! Гуменюк! Слушай приказ!

Он спустился вниз, в подвал у самых ворот, где была последняя, запасная позиция. Там, в полутьме, стояли пятеро бойцов, последний резерв. Среди них — молоденький связист Алеша, с разбитой рацией за спиной.

— Мы отходим, — сказал Гаврилов просто. — Через подвалы к Восточным воротам. Зиборов, прикроешь. Затем ты, Гуменюк. Боеприпасы собрать. Раненых всех, кто может идти и кто не может, берем с собой.

Никто не спросил «куда». Все понимали. Их задача по прикрытию отхода остальных частей — была выполнена. Теперь следовало отойти самим, чтобы драться с врагом дальше. Зиборов только кивнул, прильнув к «Максиму».

Гуменюк махнул рукой своим ребятам. Те начали собирать у убитых товарищей последние патроны, гранаты, ножи — все, что еще можно пустить в дело, чтобы немчура умылась кровью.

Майор вытащил из планшета смятую карту-схему подвалов. В этот момент он был не командиром полка, а проводником через пекло. Он должен был вывести этих людей. Последних бойцов своего полка.

— За мной, — сказал он и первым шагнул в черный провал развороченного взрывом входа в каземат.

За его спиной, наверху, снова застучал пулемет Зиборова, провожая их короткими, яростными очередями. И в этот момент стрекотание пулемета было перекрыто громовым голосом, что доносился со стороны немецких позиций.

— Русский зольдатен унд офицерен…

— Сдавайтес! Ви окружены! — надрывался немчура, плохо выговаривая русские слова. — Ваш сопротивления бесполезна! Спасайте свой жизн! Даем час для размышлений! Затем — штюрм!

Гаврилов, уже спустившийся на несколько ступеней в темноту подвала, замер. Обернулся. За его спиной затихли шаги бойцов. Петр Михайлович видел в светлом проеме силуэт сержанта Зиборова, пулемет которого умолк.

Майор, как мог бесшумно, поднялся обратно, к провалу в стене. Выглянул наружу. С немецкой стороны, из-за развалин, виднелась крыша автофургона с огромным рупором на крыше. Возле него топтались немцы, облаченные в фельдграу. Один, похоже, с микрофоном.

— Рюский зольдатен! — орал рупор. — Ваш командир бросил вас! Сдавайтес! Вам гарантируют жизн! Виполняйте приказ фюрер, и ви вернетес нах хауз!

Голос метался по развалинам, ударяясь о камни и возвращаясь жалким дребезжащим эхом. Как ни старался немчик говорить по-хозяйски, но исковерканные русские слова, произносимые им, звучали нелепо, даже смешно.

Майор Гаврилов постоял минуту, вцепившись пальцами в выщербленный кирпич. Потом сплюнул сквозь стиснутые зубы. Плевок упал в пыль у его ног. Комполка обернулся к своим. Подмигнул. Поднял СВТ. Прицелился. Нажал на спусковой крючок.

— Ви храбрый зольд… — затянул было ту же волынку фашистский агитатор и осекся на полуслове.

Послышались беспорядочные винтовочные выстрелы. Майор успел заметить, как грузовик с рупором принялся отползать в тыл. Посмотрел на своих бойцов. Лица изможденные, закопченные, но в глазах ни капли сомнения.

— Гарантируют жизнь, — проговорил Гаврилов тихо, хрипло. — Слышите, ребята? Они мирные города бомбят, танками телеги с беженцами давят… Кто в Испании с ними воевал, рассказывали…

Бойцы загомонили, дескать, знаем мы эту фашистскую сволочь.

— «Рюский зольдатен сдавайтес…», — передразнил Гаврилов убитого им агитатора. — Уйти они нам, видимо, не дадут. Так что придется принять последний и решительный бой, хлопцы. Свою задачу мы выполнили, дали нашим отойти на новую линию укреплений… Так что приказывать не стану. Каждый сам за себя решит, драться или сдаться.

— Русские не сдаются, — проворчал Гуменюк.

И остальные с ним согласились. Командир 44-го стрелкового полка майор Петр Михайлович Гаврилов, набрав полную грудь воздуха, крикнул так, чтобы было слышно не немцам, но и своим, тем, кто, может, еще оставался в развалинах:

— Товарищи! Братья мои! По фашистской мрази — ОГОНЬ!

Алеша, связист, высунулся из пролома и дал короткую очередь из трофейного «шмайссера». Немецкие солдаты бросились в укрытие. Началась яростная перестрелка, причем гавриловцы били прицельно, экономя патроны.

Сверху, с позиции Зиборова, снова ожил «Максим», накрывая длинными, но точными очередями отходящих вслед за грузовиком фашистов. Со своего рубежа Гуменюк и его бойцы открыли винтовочный огонь.

Гаврилов покинул позицию, после того, как приказал остальным отступить. Бойцы углубились в лабиринт подземных казематов, прислушиваясь к нарастающему гулу реактивных минометов, где-то за Бугом. Это был ответ, который дали немцам на «Линии Жукова».

Штабной пункт «Узел-1». 28 июня 1941 года

Секундная стрелка на стенных часах отсчитывала последние секунды шестых суток войны. Напряжение первых дней постепенно уступало место деловитой сосредоточенности на поставленных задачах.

Шок, вызванный началом боевых действий прошел. Люди постепенно вживались в быт войны. Конечно, всем хотелось знать, что происходит сейчас со страной. Понятно, что каждого охватывало беспокойство за родных и близких.

Сведения о происходящем на других фронтах были скудными. Известно только, что задуманный Гитлером «блицкриг» увяз в яростном сопротивлении наших вооруженных сил. В первой версии истории, единого, слаженного ответа немцы не получили.

Театр военных действий представлял собой множество локальных столкновений, и как таковой фронт сформироваться еще не успел. И все же бойцы Красной армии сумели собраться, нанося оглушительные удары по наступающим колоннам немецких войск.

Иная картина складывалась сейчас. К крупным населенным пунктам бомбардировщики фашистов не прорвались ни в первый день, ни в последующие. Советская авиация, которая не понесла сколько-нибудь существенного урона, то и дело сбрасывала их с неба.

Пограничники, хоть и получили приказ отвести основные силы на «Линию Жукова», все же дали отпор врагу. Чего только стоили действия защитников Брестской крепости. Несмотря на меньшие силы и благодаря лучшей подготовке, они опять стали костью в горле врага.

По сути, обрекли наступающие немецкие 3-ю и 4-ю танков и 45-ю пехотную дивизию долгими часами, а потом и днями штурмовать наши укрепления. И потери фрицы понесли такие, что сами были вынуждены признать, что те «превышают нормальный уровень».

На обычный литовский городок Таураге, фрицы бросили танки, потому что пехотные части не смогли сломать сопротивление хорошо вооруженной 125-й стрелковой дивизии. В отличии от известной мне версии истории, фашистам пришлось здесь еще хуже.

Несмотря на поддержку тяжелой артиллерии, немецкая 1-я танковая дивизия потеряла около пяти ста человек, причем, половину убитыми. Город нашим пришлось сдать, но генерал-майор Богайчук сумел вывести вверенные ему части изрядно потрепанными, но боеспособными.