Район станции Осиповичи, Могилевская область. В ночь на 17 июля 1941 года.

К полуночи разгрузилось еще несколько эшелонов. Еще с утра Фекленко приказал не ждать полного сосредоточения — выдвигать передовые части немедленно, малыми группами, проселочными дорогами, обходя крупные населенные пункты.

Связисты корпуса развернули узел связи в лесу, протянули провода к штабам дивизий. Радисты поймали волну штаба фронта, передали первое донесение: «19-й мк приступил к разгрузке. Сосредоточение к исходу 17.07. Фекленко».

Ответ пришел немедленно: «Действуйте по следующему плану. — Далее следовали подробности. Подпись. — Жуков».

Командир корпуса свернул карту, спрятал в планшет. Работа предстояла тяжелая. Немцы где-то рядом, авиация шарит по ночам, дороги разбиты, с проводниками плохо. Но задача есть задача. Корпус выйдет в назначенный район. Ударит, когда прикажут.

Разгрузка шла всю ночь. К трем часам утра на путях оставалось всего четыре эшелона — самые тяжелые, с «КВ» и боеприпасами. Платформы с тридцатьчетверками уже стояли под разгрузкой, когда Фекленко, только присевший на ящик из-под снарядов, услышал нарастающий гул.

— Воздух!

Крик дозорного потонул в реве моторов. Немецкие бомбардировщики вынырнули из темноты на бреющем полете — не меньше двух десятков «юнкерсов». Первые бомбы легли в сотне метров от состава, взметнув в небо комья земли и щепки от развороченных путей.

— Рассредоточиться! Танки — в лес! Зенитчики — огонь!

Генерал-майор уже бежал к штабному вагону, на ходу выдергивая пистолет из кобуры. Вокруг рвались бомбы, свистели осколки. Одна из бомб угодила в платформу с боеприпасами. Взрыв был такой силы, что Фекленко отбросило на землю, оглушило, засыпало землей.

Он поднялся, тряся головой, отплевываясь. В ушах звенело. Горели два вагона, кто-то кричал в темноте, метались фигуры. И вдруг один из «юнкерсов», зацепившись крылом за верхушки сосен, рухнул в лес, взорвавшись уже на земле. Достали гада зенитчики.

— Товарищ генерал-майор! — окликнул его комендант. Щека у него была рассечена, фуражку майор потерял. — Личный состав в основном уцелел. Ждем вашего приказа.

Фекленко огляделся. Три платформы, где еще час назад стояли «КВ», горели. Пути были разворочены взрывами, но немчура опоздала. Основные силы корпуса уже ушли в леса и рассредоточились. Потери можно было подсчитать потом.

— Соберите всех, кто на ногах. Разгрузку продолжать с запасных путей. Передайте в штаб фронта, что станция подверглась бомбежке, потери уточняем, но корпус к выполнению задачи готов.

Комендант убежал. Генерал-майор сел на перевернутый ящик, вытер с лица грязь и кровь. Черт бы побрал этих немцев, пронюхали все-таки. Значит, разведка у них работает. Выходит, надо торопиться вдвойне.

Фекленко развернул карту, подсвечивая фонариком. Район сосредоточения мехкорпуса лесной массив юго-восточнее Осиповичей. Оттуда корпус должен был выдвигаться на исходные позиции для удара по тылам 2-й танковой группы Гудериана.

Задача, поставленная Жуковым, была простой по формулировке и сложной по исполнению. 19-й мехкорпус должен был выйти в район Бобруйска, перерезать коммуникации противника, создать угрозу окружения его передовых частей.

— Товарищ генерал-майор! — из темноты снова появился запыхавшийся комендант станции. — Мои ребята парашютиста взяли!..

— Парашютиста? — переспросил командир корпуса.

— Да, — ответил комендант, — немецкий летчик, успел выпрыгнуть.

— Давайте его на мой передвижной КП, — приказал Фекленко.

Пилот «Юнкерса-87», сбитого зенитчиками при налете на станцию Осиповичи, сидел на перевернутом ящике из-под снарядов. Руки его были связаны за спиной, лицо — в копоти и крови. Видно было, что в целом он отделался легко. Особенно, по сравнению с другими.

Вокруг красноармейцы перетаскивали ящики с боеприпасами, загружали их в грузовики. Где-то в лесу продолжали реветь моторы — танки перестраивались для нового марша. Хотя, понятно, пленный об этом не знал.

Немецкий летчик озирался по сторонам с любопытством, которое было вполне объяснимо. Он ожидал увидеть панику, хаос, беспорядок. Вместо этого вокруг кипела четкая, размеренная работа. Похоже, на его родной аэродром перед вылетом.

Комендант, пожилой майор с нашивками за ранения, подошел к пленному, окинул его взглядом и скрылся в штабном автобусе, произведенном явно в Соединенных Штатах. Через минуту вышел и бросил конвоирам.

— Ведите этого за мною.

Пилота подхватили под локти и повели через лес к небольшой поляне, где стоял передвижной командный пункт, представлявший собой грузовик с коробчатым кузовом, над которым возвышались антенны.

Внутри грузовика было тесно, накурено, пахло табачным дымом и потом. За столом, склонившись над планшетом, сидел коренастый русский генерал в простой полевой форме, без лишних регалий. Он поднял голову, когда пленного втолкнули внутрь.

— По вашему приказанию, товарищ генерал-майор, пленный доставлен, — доложил конвоир.

Генерал-майор кивнул, жестом приказал развязать немца. Летчик потер затекшие запястья, с любопытством разглядывая командира корпуса. По всему было видно, что хотя русский военачальник явно не спал несколько суток, он не позволит себе ни секунды слабости.

— Переводчик нужен? — спросил генерал-майор.

— Я говорю по-русски, — ответил пилот с легким акцентом. — Учил в школе, потом в Берлинском университете.

Командир корпуса усмехнулся одними губами:

— Образованный, значит. Хорошо. Садись, — он указал на табурет у стола. — Курить хочешь?

Летчик кивнул. Генерал-майор протянул ему пачку папирос «Беломорканал». Немец с сомнением взял папиросу, прикурил от спички, закашлялся. Крепкий оказался у русских табак.

— Как звать? — спросил командир корпуса.

— Обер-лейтенант люфтваффе Вольфганг фон Риттен.

— Фон? — переспросил генерал с легкой усмешкой. — Аристократ?

— Дальние предки, — пожал плечами пленный. — Сейчас это не имеет значения.

— Здесь, может, и не имеет. А у вас, в Германии, наверное, имеет. — Генерал-майор помолчал, разглядывая пленного. — Слушай, фон Риттен. Я из тебя правду клещами тянуть не стану. К пленным врагам у нас принято относиться гуманно. Однако мне нужно знать, где сейчас находится твоя часть и куда вы собираетесь перебазироваться? Скажешь, отправлю в тыл, в лагерь, там кормить будут. Не скажешь… — он махнул рукой. — Имею полное право тебя расстрелять, как врага взятого на поле боя.

Фон Риттен молчал, глядя на дымящуюся папиросу. Генерал-майор вздохнул, достал из планшета карту, развернул.

— Смотри сюда, — сказал он. — Вот Минск. Вот Бобруйск. Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку южнее, — твои сейчас бомбят наши позиции. Я знаю, что аэродром у них где-то здесь, под Барановичами, но мне нужно точно знать. Скажешь — спасешь свою шкуру. Промолчишь, дело твое. Выбирай.

Фон Риттен перевел взгляд с карты на лицо командира русского корпуса. Что-то было в этом лице такое, отчего врать не хотелось. Не из страха, это чувство летчик давно научился преодолевать. Скорее, из нежелания умирать прежде времени.

— Я скажу, — вдруг выдохнул обер-лейтенант. — Только не потому, что боюсь. А потому что…

Он замолчал, не договорив. Генерал-майор его не торопил. Ждал, глядя прямо в глаза.

— Потому что я видел вчера, как вы разгружались под бомбами. Ваши люди не разбегались. Они тушили пожары, вытаскивали раненых, продолжали работать. Я думал, вы побежите. Вы не побежали. Я… я не знаю, что это значит, но не хочу воевать с людьми, которые так поступают.

Командир корпуса кивнул.

— Это называется — характер, фон Риттен, — сказал он. — Русский характер. Ты это запомни, если домой вернешься. Расскажешь своим. Может, поймут чего. — Он подвинул карту ближе к пленному, буркнул: — Давай, показывай, где твой аэродром.