Фон Риттен ткнул пальцем в точку западнее Барановичей. Генерал-майор сделал пометку карандашом, потом отодвинул карту и посмотрел на пленного с неожиданной теплотой:

— Молодец. Не врал. Вижу по глазам. — Он повернулся к конвоирам: — Передайте пленного в распоряжение особого отдела. Он нам еще пригодится.

Когда военнопленного вывели, командир корпуса обратился к своему начальнику штаба:

— Связь со штабом фронта. Срочно. Передайте, установил точное расположение вражеского аэродрома. Прошу разрешения нанести удар силами корпуса.

— Товарищ генерал, у нас приказ идти на Могилев, — попытался возразить начштаба.

— Знаю, — отмахнулся Фекленко, — но пока мы дойдем до Могилева, их эскадрилья еще десять раз отбомбится по нашим головам. Если ударить по аэродрому сейчас, с ходу, пока они нас не ждут, мы снимем угрозу с целого направления. Разумеется, я не собираюсь бросать против аэродрома весь корпус, достаточно 79-го танкового полка Живлюка. Жуков меня поймет.

Начальник штаба с сомнением покачал головой, но пошел к связистам. Через десять минут радист протянул командиру корпуса бланк с ответом. Тот пробежал по нему глазами, и с облегчением улыбнулся.

— Что там? — спросил начштаба.

— Жуков разрешил. — Фекленко сложил бланк и сунул в карман. — Пишет: «Действуйте, но Могилев остается главной задачей. Жуков». — Он хлопнул ладонью по столу и обратился к командирам. — Ну что, товарищи командиры, поработаем на славу? Живлюк нанесет удар по аэродрому, потом выдвинется на Могилев. Двое суток без сна. Выдюжите, товарищ Живлюк?

— Выдюжим, товарищ командир корпуса! — откликнулся подполковник.

Остальные присутствующие только молча кивнули. Выдюжим. Куда деваться. Генерал-майор вышел из машины, вглядываясь в сторону запада, где, судя по показанию пленного, расположен вражеский аэродром.

Там сейчас, наверное, летчики завтракают, готовятся к новым вылетам. Они не знают, что через час по их стоянке ударят русские танки. Те самые, которые должны были идти совсем в другую сторону.

— Выступаем! — скомандовал Фекленко.

Через полчаса лес наполнился гулом моторов. Танки 79 полка 40-й танковой дивизии 19-го мехкорпуса, развернувшись в походную колонну, уходили на запад, туда, где их никто не ждал. Что ж, немцам пора привыкать, что русские действуют не по шаблонам.

Западный фронт, район восточнее Минска. 17 июля 1941 года.

— Георгий Константинович, новое донесение от Фекленко, — доложил Маландин. Выдвинулся в направлении Могилева, за исключением 79-го полка, под командованием подполковника Живлюка, который брошен против немецкого аэродрома.

— Надо поддержать Живлюка. Передайте Таюрскому, пусть поднимет в воздух хотя бы звено «Ил-2».

— Есть, товарищ командующий!

Начальник штаба вышел. Я снова склонился над картой. Синие стрелы, обозначающие движение 2-й танковой группы Гудериана уже упирались в Минск. Красные значки, которыми были обозначены 19-й и 22-й корпуса, концентрировались у Бобруйска. Еще сутки — и все решится. Телефон заквакал резко, надрывно. Я снял трубку.

— Жуков слушает.

— Георгий Константинович, — заговорил Мехлис. — Только что из Москвы получено экстренное сообщение. Немцы прорвали фронт под Могилевом. Танковая группа Гота форсировала Днепр севернее города. Связь с 13-й армией потеряна. Товарищ Сталин требует немедленно отбросить Гота.

Черт, если Гот прорвался к Днепру, если он форсировал его севернее Могилева, то удар Гудериана с юга становится не фланговым, а вспомогательным. И наши мехкорпуса, присланные для удара по тылам противника, сработают почти впустую.

— Маландин! — рявкнул я так, что связисты подпрыгнули. — Немедленно связь с Фекленко и Кондрусевым! Отменить выдвижение! Ждать приказа!

— Что случилось, Георгий Константинович? — спросил начальник штаба.

Я не ответил. Гот прорвался к Днепру. Если это правда, то вся наша оборона на Западном фронте летит в тартарары. И два мехкорпуса, которые должны были стать нашим козырем против Гудериана, могут оказаться единственной силой, способной заткнуть дыру под Могилевом. Если мы уже не опоздали.

Телефон зазвонил снова. Я схватил трубку.

— Первый! — рявкнул я.

— Товарищ первый, — раздался в наушнике голос Фекленко, пробивающийся сквозь треск помех. — Передовые части вышли в район южнее Бобруйска. Наблюдаем колонны противника, идущие на восток. Тылы, обозы, зенитки… Можно начинать?

Я замер. Начать удар сейчас — значит обезглавить Гудериана, перерезать ему снабжение, заставить повернуть назад, но если Гот уже форсировал Днепр под Могилевом, то Гудериан не главное. Главное — остановить того, кто рвется к Минску с юга, создавая угрозу окружения нашим армиям.

— Ждите, — сказал я в трубку. — Я перезвоню.

Положил трубку и уставился в карту невидящими глазами. Два направления. Два удара. Одна возможность. Если ошибусь — все рухнет. В блиндаже стояла тишина. Все смотрели на меня. Даже рации, казалось, притихли.

— Маландин, — наконец произнес я. — Давай сюда последние данные по Могилеву. Все, что есть. И связь с Москвой. Лично Сталину буду докладывать.

— Есть.

Он вышел. Я остался один у карты, глядя на две красные стрелы, которые могли стать либо спасением, либо гибелью. И в этот момент снова заквакал телефон внутренней связи. Я снял трубку.

— Жуков.

— Георгий Константинович, — голос Мехлиса был странно спокоен. — Только что перехватили немецкую радиограмму. Расшифровали. Гот остановлен под Могилевом. 13-я армия держится. Днепр не форсирован. Ждем подтверждения от 13-й.

Так, ясно. Немцы, конечно, могли подбросить дезу, но какой смысл, если они так уверены в себе. Хорошо, что не поторопился перебрасывать мехкорпуса Фекленко и Кондрусева, интуиция выручила, а она в эти дни порой важнее опыта.

— Спасибо, Лев Захарович. — Я положил трубку и повернулся к связисту. — Соедините меня с Фекленко. Быстро.

Через минуту в наушниках затрещало:

— Третий слушает.

— Первый у аппарата!

— Выдвинулись на позиции, товарищ первый. Только что получена радиограмма. Аэродром уничтожен.

— Отлично! Начинайте, товарищ третий. Бейте так, чтоб у супостата искры из глаз посыпались, но задача ваша усложняется. Нужно будет, не теряя темпа, выйти на помощь 13-й. Как поняли?

— Вас понял, товарищ первый. Пришлите данные для уточнения задачи.

— Вы их получите!

Я положил трубку и посмотрел на карту. Красные стрелы дрогнули и поползли вперед. По крайней мере, мне так почудилось от перенапряжения. Я выдохнул. Медленно, с хрипом, как будто сбрасывал с плеч тяжесть всей этой войны.

Район южнее Бобруйска. 19 июля 1941 года.

Фекленко опустил бинокль. В предрассветных сумерках хорошо были видны транспортные колонны — грузовики с горючим, тягачи с орудиями, штабные автобусы. На брезенте фургонов черные кресты.

Это катили тыловые обозы 2-й танковой группы, растянутые на десятки километров, охраняемые только зенитками да тыловыми ротами. Командир корпуса опустил бинокль, обернулся к начальнику штаба, приказал:

— Сигнал к атаке. Передайте всем. Работать по колоннам, в бой с боевым охранением не ввязываться. Время на операцию — четыре часа. Потом перегруппировка и сосредоточение в указанных районах.

Начальник штаба кивнул и скрылся в глубине командного пункта. Генерал-майор снова поднес бинокль к глазам. Первые «тридцатьчетверки» уже выползали из леса, разворачиваясь в боевую линию. Их было немного — это был передовой отряд, проводивший разведку боем.

В эфире прошелестело:

— Волга, Волга, я — Дон. Начинаем.

И в ту же секунду лес ожил. Из-за деревьев, набирая скорость, вырвались танки. Сначала десяток, потом двадцать, потом сотня. Они шли в атаку без выстрелов и пулеметных очередей, без лишнего шума. Раздавался только рев моторов и лязг гусениц.

Немецкие солдаты заметались. Зенитки слишком медленно разворачивались на прямую наводку, грузовики пытались съехать с дороги, но вязли в кюветах. Первые снаряды ударили в цистерны с горючим, в небо взметнулись огненные шары взрывов.