Командующий 13-й армией чувствовал, как по спине течет холодный пот. Один неверный шаг и все сорвется. Немцы почуют ловушку, остановятся, начнут обрабатывать позиции артогнем, вызовут авиацию. И тогда мехкорпуса на том берегу останутся без главного козыря — внезапности.

— Отметка «полтора», — севшим от напряжения голосом произнес начальник штаба.

Первый немецкий танк, тяжелая «четверка», остановился в тысяче метров от переднего края, развернул башню. Из ствола вырвался сноп пламени, и через секунду где-то справа ухнул взрыв. Снаряд лег в сотне метров от окопов, подняв фонтан земли.

— Бьют по площадям, — прокомментировал начальник штаба. — Целей не видят.

— Пусть бьют, — отрезал генерал-лейтенант. — Главное, чтобы вперед шли.

И немцы пошли. «Четверка», дав еще два выстрела, двинулась дальше, увлекая за собой остальные машины. Теперь до переднего края оставалось чуть больше километра. Дистанция, с которой танки уже могли бить прямой наводкой по амбразурам дзотов.

— Товарищ командующий! — с мольбой в голосе воскликнул начальник штаба. — Пора!

— Ждать, — процедил Филатов сквозь зубы.

Первые немецкие пехотинцы, обогнав танки, залегли в двухстах метрах от окопов, готовясь к броску. Артиллерийские корректировщики противника, выдвинувшись на открытое место, наводили свои стереотрубы на позиции 13-й армии.

Командир танковой роты из 17-й дивизии Гудериана, высунувшись из башни, отдавал приказы флажками. И все это время командующий 13-й армией молчал, сжимая в руке телефонную трубку, через которую должен был отдать сигнал к началу.

— Отметка «один», — выдохнул начальник штаба.

Первый немецкий танк перевалил через невысокий бугор и оказался в четырехстах метрах от переднего края. За ним, растянувшись веером, шли остальные. Пехота поднялась в рост и побежала, стреляя на ходу из автоматов.

— Огонь! — рявкнул Филатов.

Телефонная трубка донесла команду до артиллеристов. И в ту же секунду земля вздрогнула. Ударили даже не «сорокапятки» и не полковые пушки, а тяжелые гаубицы, скрытно выдвинутые на прямую наводку еще ночью. Первые же снаряды накрыли головную «четверку». Танк дернулся, замер, из люков повалил черный дым.

Следующие за ним машины попытались развернуться, но было поздно. Плотный огонь накрыл всю роту. Немецкая пехота залегла, вжимаясь в землю под пулеметными очередями. Офицеры что-то орали, пытаясь организовать атаку, но их голоса тонули в грохоте разрывов.

— Огонь по готовности! — выкрикнул генерал-лейтенант в трубку. — Не давать им поднять головы! Подпустить ближе к воде! Еще ближе!

Немецкие пехотинцы, оставшись без танковой поддержки, попытались окопаться на месте, но артиллерия била методично, накрывая квадрат за квадратом. Уцелевшие танки отползали назад, прячась за складками местности.

— Товарищ командующий! — крикнул начальник штаба, указывая на запад. — Второй эшелон разворачивается!

Действительно, немецкие резервы, видя гибель первого эшелона, начали разворачиваться в боевой порядок, готовясь к новой атаке. Теперь они шли не в лоб, а охватывая правый фланг, где оборона 13-й армии казалась слабее.

Филатов усмехнулся. Ему только этого и надо было.

— Передайте на тот берег, — приказал он. — Фриц клюнул.

Через минуту радист доложил:

— «Третий» и «Четвертый» подтвердили. Готовы к удару. Ждут сигнала.

Генерал-лейтенант посмотрел на запад, где немецкие танки, развернувшись веером, двигались в обход его правого фланга. Они шли уверенно, не зная, что прямо сейчас, на том берегу, уже ревели моторы двух механизированных корпусов.

— Сигнал «Гроза», — сказал он тихо. — Передайте. Пора.

И над Днепром взмыли в небо три красные ракеты.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 24 июля 1941 года.

На карте, которую я видел даже во сне, когда удавалось изредка, урывками вздремнуть, тонкими красными и синими линиями была начерчена вся диспозиция сегодняшнего дня. Я сам ее расчертил.

Из данной диспозиции было видно, что Филатов находится слева, справа и в центре — и над всеми его окопами, блиндажами и ДОТами нависала куча танков Гудериана, которая медленно, но неуклонно наползала на его позиции. Куча, правда, была уже изрядно потрепана.

Маландин находился рядом со мною, готовый в любую секунду доложить новые данные. Мехлис, только что вернувшийся от партизан, сидел на топчане, пил остывший чай. Сироткин, мой верный адъютант, притих в углу, забыв о том, что воду неплохо бы подогреть.

— Докладывайте, — бросил я, не отрываясь от карты.

Начштаба шагнул вперед:

— Филатов докладывает, что первый эшелон немцев подошел к переднему краю, — сообщил он. — Потери у противника, после нашего авиа— и артналета, есть, но основные силы втягиваются в бой. Гудериан бросил в атаку до двухсот танков. Его цель наш правый фланг, где у Филатова якобы слабое место.

— Якобы, — усмехнулся я. — Филатов умеет создавать видимость.

— Так точно. По последним данным, немецкие танки уже обходят его фланг и выходят к Днепру севернее переправ.

Я поднял голову. Вот оно. Тот самый момент, ради которого мы все это затевали. Гудериан, уверенный, что прорвал оборону, сейчас кинет свои основные силы в образовавшуюся брешь. И когда они окажутся на открытой местности, между рекой и лесом…

— Что Фекленко и Кондрусев?

— Готовы. Ждут только сигнала.

Я посмотрел на часы. Стрелки ползли медленно, как с похмелья. Каждая минута сейчас могла решить все.

— Передайте Филатову, чтобы держался. Пусть отходит, если нужно, но держит строй. Немцы должны верить, что прорываются.

— Есть.

Маландин отошел к связистам. Армейский комиссар 1-го ранга пробурчал, отрываясь от кружки:

— Георгий Константинович, а если Гудериан поймет? Если он остановится?

— Не поймет, — ответил я. — Он слишком долго рвался к Днепру. Слишком много потерял. Сейчас для него главное вырваться, соединиться с пехотой. Он будет лезть напролом, даже если почувствует ловушку. Такова психология этого «сверхчеловека».

— Но 19-й и 22-й мехкорпуса… Они же не бесконечны. Если немцев окажется слишком много…

Я посмотрел ему в глаза и Мехлис осекся на полуслове.

— Лев Захарович, — сказал я негромко, но так, что в блиндаже, кажется, притихли даже рации. — Мы сделали все, что могли. Фекленко и Кондрусев — это мои ребята, выпестованные в КОВО. Они не подведут. Филатов — стреляный воробей, его на мякине не проведешь. А что касается Гудериана, этот лощеный фриц сейчас думает, что он все выдержал, через все прошел и уцелел. Пусть думает. Тем жестче будет его падение.

В этот момент один из связистов доложил:

— Товарищ командующий, сигнал от Филатова. Немцы вышли к реке. Их основные силы втягиваются в прорыв.

Я подошел к рации, взял микрофон:

— «Третий»! «Четвертый»! Сигнал «Гроза»! Повторяю, сигнал «Гроза»! Начинайте!

В наушниках затрещало, потом сквозь помехи пробился голос Фекленко, спокойный, даже какой-то будничный, доложил:

— «Первый», я «Третий». Вас понял. Начинаем.

И следом раздался голос Кондрусева, звучавший чуть глуше.

— «Четвертый» принял, — произнес он. — Работаем.

Я положил микрофон и выпрямился. В блиндаже стояла тишина. Все смотрели на меня. Даже голосистые радистки притихли, понимая, что сейчас решается судьба не просто сражения, а всего Западного фронта.

— Ну что ж, товарищи, — сказал я, обводя взглядом присутствующих. — Теперь остается только ждать.

Мехлис шагнул ко мне:

— Разрешите мне, Георгий Константинович? Я хочу быть там, когда…

— Нет, Лев Захарович, — перебил я. — Ваше место сейчас здесь. Там сейчас есть кому командовать и вдохновлять своим примером… Сироткин! — крикнул я адъютанту. — Согреешь ты, наконец, чаю!

Адъютант метнулся к чайнику, подхватил его и выбежал прочь. А я, не имея другого предмета, который бы отражал боевую обстановку, снова уставился на карту, пытаясь представить, что сейчас происходит на поле боя.