Я внимательно следил за тем, куда целится барон. И уже отчетливо понимал: убивать он меня не собирается. Ствол сильно заносило влево от моего силуэта. Даже с учетом того, что пуля может уйти вправо, стало ясно — что-то в этот момент Кольберг для себя осознал. Может, понял, что вести себя как ничтожество больше нельзя? Что пора вылезать из-под матушкиной юбки, становиться человеком и соответствовать гордому гусарскому мундиру, который он носит?

— Бах!

Грянул выстрел. Правое плечо мгновенно обдало злым жаром. Я не сразу понял, что непредсказуемая круглая пуля всё-таки срикошетила от невидимой воздушной ямы, чиркнула по мне, вспорола сукно сюртука и сорвала кусок плоти.

Я покачнулся, но чудом устоял на ногах. Остановился.

Сквозь рассеивающийся сизый дым я увидел Кольберга. Он смотрел мне прямо в глаза — сурово и решительно. Признаться, я от него такого не ожидал. Выходит, мальчик прямо сейчас, на этой поляне, стал мужчиной? Ведь этот процесс не завершается в тот момент, когда юнец впервые познает женщину. Мужчина — понятие куда более фундаментальное. Мужчиной нужно себя «осознать». Под дулом чужого пистолета, например.

Мы стояли и смотрели друг на друга. И я знал, что прямо сейчас, по всем неписаным правилам дуэльного кодекса, имею полное право призвать его к барьеру. Он будет обязан подойти к той самой воткнутой сабле, а я смогу подойти вплотную и выстрелить в него в упор. Если бы я хотел смерти этого мальчишки, я бы так и сделал.

Но я хотел его проучить. А заодно проучить и его властную мать. Показать, что во мне достаточно благородства, и получить в лице баронессы если не союзника, то хотя бы гарантированный вооруженный нейтралитет.

Я прекрасно понимал: если сегодня здесь прольется кровь ее сына, старая баронесса ни перед чем не остановится. Эта злая, высохшая женщина, живущая только своим отпрыском, пойдет по миру с сумой, но покарает меня так жестоко, как только сможет. Уничтожит меня и мою семью. Убивая барона, нужно было сразу планировать, как убить и его мать. А это уже пахло слишком дурно. Я все-таки не серийный убийца.

— К барьеру! — жестко потребовал я, не опуская пистолета.

Решительность барона тут же дала крен. На подкашивающихся ногах, бледный как полотно, он сделал те самые роковые семь шагов и замер возле сабли.

Его секундант, капитан-гусар, шумно выдохнул сквозь зубы. Несмотря на то, что всё происходило в строгих рамках оговоренных правил, он не смог сдержать глухого междометия, но вмешиваться не стал. Вот так. Честь полка и позор дороже жизни.

Я подошел вплотную и небрежно поднял свой пистолет, направив ствол почти в упор в грудь мальчишки. Стоять в пол-оборота ему не было уже никакого смысла.

— Бах! — я выжал спусковой крючок и с небольшим замедлением отправил в полет пулю.

22 сентября 1684 года, Ярославль.

Пуля с визгом распорола воздух в рядом с ухом барона. Кольберг дернулся и инстинктивно вжал голову в плечи, съежившись, как сухой сморчок. Я не сводил с него тяжелого, немигающего взгляда, краем глаза фиксируя реакцию его секунданта.

Командир барона стоял с прямой спиной, но его лицо окаменело; я был абсолютно уверен, что сейчас он смотрит на своего подчиненного с глухим раздражением, переходящим в брезгливое пренебрежение. Сыночек всесильной вдовы в критическую секунду повел себя не по-мужски, не выдержал удара, сломался под прицелом. Откровенно ведет себя, как… как разбалованный сыночек сильной женщины.

— Я получил сатисфакцию! — громко, перекрывая звон в собственных ушах, объявил я, поворачиваясь к секундантам.

— Будет ли возражение со стороны вашей, господин барон Кольберг? — деловитым тоном, отрабатывая статус «секунданта», спрашивал Аркадий Игнатьевич.

Кольберг мотал в отрицании головой, что модно счесть, что он не имеет претензий.

— Дуэль закончили? — спросил я.

Голос прозвучал легко, даже равнодушно. Но под сукном сюртука плечо горело так, словно туда плеснули кипятком. Я испытывал чертовски болезненные ощущения, но ни единым мускулом лица, ни единым лишним вздохом не выдал этого. Я обязан был выглядеть монолитом на фоне обмякшего оппонента. Ни у кого на этой поляне не должно было остаться и тени сомнений в том, за кем осталась победа в этой дуэли.

— Не слышу… Я ничего не слышу! — вдруг истерично выкрикнул Кольберг, бросая пистолет в снег.

Он пошатнулся, хватаясь ладонями за голову. Звуковой удар от пули, прошедшей впритирку с барабанной перепонкой, подарил парню легкую контузию. Ничего, скоро очухается.

Развернувшись на каблуках, я медленно, с высоко поднятым подбородком и развернутыми плечами, зашагал к нашей карете. Доктор Берг, который еще пару минут назад откровенно скучал, сидя на поваленном дереве и пряча зевоту в кулак, вдруг резко встрепенулся. Вскочил на ноги. Его цепкий профессиональный взгляд мгновенно просканировал мою фигуру, и лекарь понял, что помощь требуется отнюдь не бледному Кольбергу.

А еще, наверное, если сильно хотелось хоть как-то отработать свой гонорар. Ведь пять рублей за выезд, который традиционно вскладчину оплатили доктора — очень даже деньги, если ничего не делать, а подышать свежим воздухом в лесу и потом еще, если у нас сладится, на халяву выпить и поесть. Не работа — мечта!

— Господин Дьячков, вы ранены, — констатировал господин Очевидность, спешно шаря в своем саквояже.

— Вы поразительно наблюдательны, доктор, — одними губами улыбнулся я.

Хлюпнула вода в луже под тяжелыми сапогами — ко мне уже бежал Аркадий Ловишников. Его лицо побледнело, глаза расширились. Признаться, сквозь пульсирующую боль мне было даже приятно наблюдать его искреннее, не наигранное беспокойство. Надо же, какой эмпат. Так переживать за по сути чужого человека дано не каждому. Видимо, в этом времени я все-таки становлюсь для кого-то — кроме разве что Анастасии Григорьевны — не совсем посторонним.

— Ну что, доктор, давайте шить! — усмехнулся я, стаскивая здоровой рукой сюртук.

Ткань на правом плече намокла, потяжелела и неприятно липла к коже. За показной бравадой я прятал холодную, расчетливую обеспокоенность. Сам факт ранения меня почти не напрягал: канавка в мышце, если ее аккуратно стянуть и забинтовать, заживет.

Страшило другое. Я смотрел на руки доктора и понимал, что у него нет с собой ни перчаток, ни мыла, ни даже банальной водки, чтобы продезинфицировать иглу и промыть рану, в которую пуля наверняка загнала микроскопические ошметки сукна и грязь. Гнойная инфекция в девятнадцатом веке убивала вернее пули.

Я скосил глаза на плечо. Да, борозда получилась глубокой. Горячая, липкая кровь обильно толчками стекала вниз по руке, пропитывая рукав рубахи, и капала с пальцев на снег. Нужна вода. Нужна перекись…

— У вас спирт хоть есть? — жестко спросил я Берга, перехватывая его руку с приготовленным корпием.

Спирта не оказалось. Зато иголка с шелковой ниткой, к моему вящему облегчению, в его наборе присутствовала. Уверенности только доктора не было, что он делает все правильно. Вот это еще, ко всему прочему, напрягало. А так, вроде ничего страшного.

— А хлебное вино есть у кого-нибудь⁈ — рявкнул я, оглядываясь.

Я краем уха слышал, как мой секундант уже возится у кареты, на низком старте готовый откупорить победное шампанское. Но лить игристое вино на открытую рану или грязную тряпку для прочистки пореза — верный путь к гангрене. Наверное, не пробовал. Но вряд ли же алкогольная шипучка дезинфицирует.

— У меня… есть немного шотландского виски, — неловко переминаясь с ноги на ногу, произнес доктор Берг. Вид у него при этом был такой, словно скромная девственница впервые предлагает кавалеру поцелуй. Он достал из внутреннего кармана плоскую фляжку.

— Пойдет! — я вырвал флягу из его пальцев.

Зубами вытащил пробку. Сначала щедро плеснул пахучую, отдающую торфяным дымом жидкость на руки доктору, затем на иглу с нитью а остатки не дрогнув вылил прямо в открытую рану.