— Вы никак монах Авель? — Багратион ехидно изогнул бровь, и в его голосе прорезались нотки откровенной издевки. — Это он у нас вроде бы как промышлял описанием грядущего. Полноте, сударь! Разве дано кому-либо из смертных знать наверняка о том, что будет? Война! Нынче я в отпуске, через неделю к туркам еду… Вот война. Пока нам хватит.

— Так думает и Наполеон. Потому и ударит неожиданно. Ну а если сюрпризов для французов не станет, то тяжко придется. Победим супостата, как есть победи, но цена… — сказал я.

Генерал сделал короткую паузу, словно взвешивая мои слова, и его тон вдруг неуловимо изменился, став жестче и суше.

— Впрочем, то, что вы так уверенно заявляете о скорой войне с Бонапартом… Я, признаться, и сам был бы не против встретиться с ним еще раз в чистом поле. Ох, как не против! Доказать этому корсиканскому выскочке и узурпатору, насколько же он всё-таки не прав, сунувшись в наши дела. На этих ли патриотических чувствах вы изволите играть, господин Дьячков?

— Я ни на чем не играю, ваше сиятельство, только что на гитаре,— твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы пришлите своего человека. Обещаю, разочарованы вы не будете. Клянусь своей дворянской честью. И даже, если позволите, поклянусь самым святым, что у меня есть — моей безграничной любовью к нашему Отечеству.

Багратион смотрел на меня обличительно, словно пытаясь прожечь взглядом насквозь и найти второе дно в моих словах. Его тяжелая челюсть упрямо выдвинулась вперед.

— В Ярославль, значит? — протянул он задумчиво, после чего резко кивнул. — Извольте. Я пришлю такого человека. Недели через две ждите гостя. Вот только запомните одну вещь, сударь… Если окажется, что вы хоть в чем-то мне солгали, или решили потешить свое тщеславие за счет моего времени… Клянусь Богом, тот недавний скандал с личным историографом Его Императорского Величества Николаем Михайловичем Карамзиным покажется вам сущим пустяком, детской шалостью! Вы даже представить себе не можете, насколько изобретательно я могу испортить вам жизнь.

Прозвучала недвусмысленная угроза. И, видит бог, я хотел бы ответить на нее так же жестко, осадить этого сановного вояку, но вовремя прикусил язык. Я прекрасно понимал, насколько дьявольски вспыльчив и злопамятен может быть князь Багратион. Пришлось скрипнуть зубами, проглотить обиду и промолчать, не отвечая этому заносчивому, резкому, хотя, несомненно, бесконечно талантливому — а может быть, и гениальному — полководцу. Так было лучше всего для дела.

Конечно, я отдавал себе отчет, что вряд ли получится за оставшиеся до вторжения полтора года вооружить моими «винтовками» хотя бы один полк целиком. Наша неповоротливая промышленность просто не потянет такой заказ. Но если их будет хотя бы три или четыре сотни стволов на передовой… Это уже серьезнейшее подспорье. Мои обученные стрелки смогут выбить не меньше тысячи французских солдат и офицеров еще до того, как те вообще подойдут на расстояние уверенной ружейной стрельбы. Тем более, что по нынешним временам войска передвигаются плотными, как лес, колоннами. Для людей, владеющих нарезным дальнобойным оружием, сомкнутый строй врага — это просто идеальная, не промажешь, цель.

Неужели получилось и на главные события повлиять? Дай-то Бог. Ну и тульские оружейники, с уральцами за пару, которые обещали, будь звонкая монета, продать еще винтовок. Не много, счет идет на десятки, если не на единицы, но все же и это немало, чтобы пустить кровь врагу.

1 февраля 1811 года, Петербург.

От напряжения на моем лбу выступила крупная испарина. Стоявшая рядом Анастасия, до этого момента тихо и незаметно присутствовавшая при нашем жестком мужском разговоре, мгновенно это заметила. Она чуть отвернулась, закрывая меня от любопытных глаз порхающих мимо фрейлин, и заботливо промокнула мой лоб своим кружевным платочком, пахнущим лавандой.

— Ты о многом мне не рассказываешь, муж мой, — с легким, едва уловимым упреком шепнула она мне на ухо.

— Берегу твое душевное состояние, душа моя, — так же тихо, почти одними губами, ответил я, нежно коснувшись ее руки.

А сам про себя подумал о том, как же удивительно легко и обыденно Багратион принял мое предположение о неизбежной войне с Наполеоном. Как мне кажется, в высших армейских кругах всё же знают, или, по крайней мере, обоснованно подозревают, куда больше, чем это просачивается в светские салоны.

Впрочем, даже здесь, на приеме, не участвуя в большинстве разговоров, а лишь проходя мимо стаек общающихся сановников и военных, мне стало абсолютно понятно: грядущая война с Бонапартом столь активно обсуждаема, что давно не является какой-либо тайной для столичного бомонда. В отличие от того же сонного Ярославля, где об этом говорили разве что шепотом.

Вот только беда была в другом. Эти разряженные люди с бокалами шампанского почему-то были свято уверены, что война станет лишь легкой, почти увеселительной прогулкой. Дескать, если уж вторгнется этот дерзкий корсиканец в наши священные пределы, то мы же обязательно разгромим его прямо там, в первых же пограничных сражениях, и погоним обратно до самого Парижа! Шапками закидаем! Ну и под покровительством Пресвятой Богородицы — защитницы России.

Что-то мне это до боли напоминало. Что-то очень похожее, катастрофически знакомое было — или еще только должно быть — в далеком будущем. «Малой кровью, на чужой территории»… Опасное, смертельно опасное это дело, когда целая империя фатально недооценивает врага и не готовится к войне настолько интенсивно, методично и серьезно, как это жизненно необходимо делать.

— Господа! — звонкий женский голос, в своей звенящей, почти металлической строгости не терпевший возражений, внезапно прозвучал ровно посередине бального зала роскошного загородного особняка.

В самый центр огромной парадной комнаты, которую с полным правом можно было назвать настоящим бальным залом, величественно вышла хозяйка. Рядом с ней, вытянувшись во фрунт, замер ливрейный лакей, неустанно покачивавший изящным серебряным колокольчиком. Впрочем, этот перезвон был излишним: всеобщее, абсолютное внимание публики было гарантировано уже одним только решительным выходом великой княжны в центр зала.

Сотни голосов, шепотков и смешков тут же разом стихли, словно по взмаху дирижерской палочки. Тишина стала абсолютной, лишь где-то тихонько звякнул хрусталь. Следом за великой княжной вышел и Николай Михайлович Карамзин.

У меня вновь предательски выступила испарина. Я поспешно гнал от себя все крамольные мысли и минутное малодушие, заставляя спину выпрямиться. Я понял: время пришло. Настала пора для того, ради чего, собственно, и затевалась главная — или, по крайней мере, самая важная для меня — часть сегодняшнего вечера.

Взгляд историографа нашел меня в толпе. Брезгливый, бесконечно надменный взгляд. Карамзин поморщился, словно бы он, изысканный интеллектуал, внезапно оказался по колено в грязи на годами не убиравшейся свиноферме.

Для чего великая княжна вывела своего идейного фаворита на всеобщее обозрение? Чтобы он прилюдно размазал меня, выскочку из провинции, в словесной баталии? Чтобы устроить показательную публичную порку? Или у нее был какой-то другой, более изощренный план?

Тяжелые размышления прервал звонкий, требовательный звук.

— Господа! Дамы! Прошу минуточку вашего внимания!

Светские беседы мгновенно смолкли. Шелест вееров прекратился. Сотни глаз устремились на сестру императора.

— Господа, я безмерно рада приветствовать всех вас здесь сегодня, — голос Анны Павловны, усиленный превосходной акустикой зала, звучал кристально чисто и властно. — Но прежде чем мы перейдем к приятным беседам, я хотела бы сказать вот о чем…

Она сделала крошечную паузу и медленно, словно беря на прицел, посмотрела прямо в мою сторону. Толпа между нами инстинктивно подалась назад, образуя живой коридор.

— Дерзость… — великая княжна произнесла это слово с особым вкусом, пробуя его на язык. — Порок ли это, господа? Или же нечто иное, редкое качество, которое должно поощряться в нашем обществе? Как вы считаете: если кто-то открыто бросает кому-то вызов, то он, наверное, должен отвечать за свои слова? Должен делом доказывать, что имеет право так поступать? А если… если подобных веских доказательств не окажется? То разве достоин такой человек вообще быть принятым в приличном обществе?