В салоне установилась гулкая, осязаемая тишина. Люди попросту не знали, как реагировать на то, что я только что сказал. Ведь в их привычной повседневности безраздельно господствовала французская речь, и лишь только некоторые сухие, официальные слова могли прозвучать под этими сводами на русском. Шельмовать самих себя, вслух признавая мою пугающую правоту, было как-то не принято, хотя я был абсолютно уверен, что кое-что справедливое из моей пространной речи эта блестящая публика для себя взяла.

— Между тем, я с равным удовольствием исполняю песни и на русском, и на французском языках, — я тут же дипломатично перевел тему нашей дуэли, снимая повисшее в воздухе тяжелое напряжение.

Поняв, что тщательно срежиссированный спектакль пошел несколько не по той программе, которую она изначально планировала, в дело немедленно вмешалась сама хозяйка.

— И всё же я властью арбитра предлагаю ничью! Спасибо вам, господа, за столь глубокие познания, — звонко и примирительно объявила Анна Павловна. — Николай Михайлович, мы все с огромным нетерпением ждём выхода в свет ваших исторических трудов. И несомненно, господин Дьячков, мы услышим сегодня ваши чудные песни, о чем вы мне ранее обещались.

Я ей ничего подобного заранее не обещал, но и противиться воле великой княжны, разумеется, не стал.

— Господа, — между тем строго продолжила хозяйка салона, выразительно глядя поочередно то на меня, то на Карамзина, — надеюсь, что этот жаркий спор был для всех познавательным и никак не перельётся во что-то иное. Этим вы меня весьма значительно обидите.

Она более чем прозрачно намекала на абсолютную недопустимость настоящей, свинцовой дуэли после этой салонной перепалки.

— Но я хотела бы заявить сейчас и ещё кое о чём… — Великая княжна вдруг подобралась, черты её лица приняли предельно серьёзное выражение, тем самым мгновенно настраивая расслабленную публику на совсем иную, строгую эмоцию. — Я тоже считаю, что мы живём во время великих потрясений. И потому господин граф — ныне, как я могу вас всех уверить, уже высочайше утверждённый председатель Государственного совета Российской империи, Николай Иванович Салтыков, — предложил создать особый фонд для оказания помощи нашим армии и флоту.

Мне не было обидно. Вот сейчас абсолютно никакой ревности или уязвленной гордости не было, как я ни прислушивался к своим внутренним ощущениям. У меня изящно перехватили мою собственную идею? Ну и пусть! Баба с возу — кобыле легче, как мудро говорят на Руси.

Дальше из уст Анны Павловны кратко прозвучала та самая программа, объясняющая, чем именно должен был заниматься этот новоявленный фонд. Прежде всего — это создание полноценной санитарной службы. Взвесив все «за» и «против», на ходу попробовав проанализировать вероятную реакцию чиновничьего общества, я подумал о том, что это даже к лучшему. Влазить с гражданскими инициативами в насквозь неповоротливую интендантскую службу было бы ошибкой — пусть уж лучше сами военные занимаются войной и снабжением войск. А вот создать с нуля санитарную службу, с обученными сёстрами милосердия, с профессиональными врачами, оснастить за счет благотворительного фонда дополнительные полевые лазареты — это то, что несомненно и реально поможет нашей армии сберечь тысячи жизней.

Я сидел в покачивающейся на рессорах карете ни жив ни мертв. Выжатый как лимон, абсолютно опустошённый, я, низко опустив голову, смотрел лишь в одну точку — куда-то на изящный каблучок туфельки моей жены.

Мы ехали сквозь стылую петербургскую ночь и молчали. То, что я выдавал в салоне после дуэли с Карамзиным… Признаться, такой сумасшедшей энергетики от самого себя я не помнил ни из прошлой жизни, ни из этой. Песни лились одна за одной. Бессмертные хиты Шарля Азнавура, Мирей Матье, Джо Дассена, уже известные столичной публике вещи, которые я исполнял ранее, щемящие душу русские романсы. Впервые под сводами дворца прозвучал мой «Соловей»…

По сути, это был мой полноценный сольный концерт. Меня категорически не хотели отпускать, потому как кто бы ни решился взять гитару следом за мной, ни у кого в репертуаре просто не было того волшебства, которое мог исполнить я. Ещё я с жарким надрывом декламировал свои стихи. А потом, окончательно сорвав голос, долго объяснял правила принесенных мной настольных забав. И если с правилами лото люди были всё-таки более-менее знакомы, то вот моя самодельная «Монополия» пришлась двору настолько по вкусу и так живо всех заинтересовала, что Анна Павловна потом долго выспрашивала меня, где же можно заказать ещё такие игровые наборы. Это оказалось вполне себе достойное, захватывающее развлечение для высшего света и прекрасная бескровная замена разорительным карточным играм.

Так что на досуге нужно будет непременно накидать эскизы ещё каких-нибудь похожих настольных игр. Может, домино ещё вспомнить и внедрить, если его в нынешнем времени в России пока нет? По крайней мере, здесь я его ещё ни у кого не видел.

— Ты их всех уделал, — тихо, но с нескрываемым восхищением сказала Настя, когда мы были уже примерно на полпути к нашему доходному дому.

В этот момент мои вязкие, тяжелые мысли крутились только вокруг одного: как бы поскорее добраться до комнаты, скинуть с себя одежду, а уже после замертво рухнуть в теплую постель. Я тяжело вздохнул и, не поднимая головы, глухо ответил:

— Нет, Настенька. Их-то я как раз не уделал. Но зато я сделал сегодня для России столько, что это в самое ближайшее время, думаю, очень сильно нам всем поможет…

В лесах у Бобруйска.

14 августа 1812 года

Подложив под ноющую спину жесткий, пропахший дымом и конским потом тулуп, я со стоном привалился к стене. Сруб был совсем свежий, пахнущий терпкой сосновой смолой. Внутри было куда просторнее и уютнее, чем в наших обычных лесных лежках, а в углу жарко, с уютным потрескиванием, дышала жаром добротная печь.

Что-то резко похолодало и пришлось затопить печь.

Напротив меня, скрестив ноги, сидел Денис Васильевич Давыдов. Невысокий, юркий, по нынешним походным временам весьма исхудавший, с характерными короткими гусарскими усиками. В его густых темных волосах уже явственно серебрилась ранняя проседь, несмотря на то, что Денис был еще очень даже молод. Отрешившись от окружающей грязи и крови, словно живя в каких-то своих, возвышенных фантазиях, он тихо перебирал струны гитары, наигрывая щемящую, тягучую мелодию.

А я просто пытался дремать, проваливаясь в тяжелое забытье.

Ночка у нас выдалась еще та — врагу не пожелаешь. Пришлось уходить от погони, петляя, как затравленным зайцам, продираться сквозь бурелом, уходить по студеным ручьям по пояс в воде, чтобы сбить со следа прусских егерей. Мы кружили до самого рассвета, не рискуя сразу выходить к нашему тайному лагерю.

Прусские егеря, приданные французскому авангарду, оказались ребятами упертыми и клятвенно пообещали своему командованию выследить нас и уничтожить во что бы то ни стало. Правда, пока что выходит с точностью до наоборот: охотники раз за разом становятся дичью.

Шла середина августа. Война, как и в той, другой, известной мне реальности, развивалась примерно по одному и тому же глобальному сценарию, хотя, как мне кажется, дьявол крылся в измененных деталях. Мое вмешательство давало плоды. Например, не произошло кровопролитной битвы под Салтановкой, где в моем прошлом героически насмерть стоял корпус Раевского. И, что самое главное, нам удалось избежать потери немалой части русской артиллерии, которая не была принесена в жертву ради прикрытия отхода основных сил Багратиона на соединение к Смоленску. Пушки мы сохранили.

Русские армии сейчас находились в Смоленске. По донесениям, город спешно превращали в крепость, обнося его свежими рвами, волчьими ямами, шанцами и всем возможным, что могло хоть немного замедлить, обескровить и пустить под откос накатывающуюся махину Бонапарта. Уж не знаю, получится ли у Барклая-де-Толли, командующего армией, удержать город — скорее всего, нет, чуда не случится, — но темп французам мы изрядно сбили, заставив их увязнуть.