Меня могли банально дискредитировать. Если прямо сейчас, в темноте, у меня отнимут эти деньги, то выйдет так, что я в одночасье останусь должен всему Ярославлю. И никого потом не будет особо заботить, что на меня действительно напали. Более того, поползут слухи, что я сам всё это хитро подстроил, чтобы присвоить куш.

Домой приехали уже глубоко за полночь. Экипаж остановился неподалеку от дома. Улица утопала во мраке. Хотелось спать неимоверно. Может только чуть меньше, чем близости с Настей.

— Пётр, проверь-ка за тем углом, нет ли кого, — негромко скомандовал я, указывая в сторону глухой стены соседнего дома.

Казак лишь молча кивнул, направляя своего коня к темному провалу переулка, в тенях которого легко мог спрятаться сразу с десяток душегубов.

И чутье меня не подвело.

20–22 сентября 1810 года, Ярославль.

— Бах! — разорвал ночную тишину резкий выстрел в воздух.

Тут же, выхватив шашку, к своему собрату рванул Николай.

— Сядь на пол кареты! Быстро! — жестким, приказным тоном бросил я Насте.

— Барин, поеду я от греха! — в панике встрепенулся на козлах извозчик, дергая вожжи.

— Я тебе поеду! Стой здесь. Никто тебя не тронет, — рявкнул я. Хотя, признаться честно, сам не был до конца уверен, что извозчика действительно пощадят, если начнется настоящая резня.

Соскочил с кареты, тут же, петляя из стороны в сторону, чтобы если в меня кто и целится, то у него было меньше шансов попасть, приближался. Увидел силуэт, который подбирался к Петру, когда тот, от всей свой казацкой щедрости лупил одного из затаившихся бандитов.

Остановился. Направил пистолет, который взял сразу по выходу из Дома губернатора. Прицелился…

— Щелк… — курок опустился на затравочную полку.

И прошло еще тягостные полторы секунды, прежде чем последовал выстрел

— Бах!

С удовлетворением замечаю, что куда целился, туда и попал — в ногу.

Уже скоро торопливый топот удаляющихся ног подсказал мне, что дальше связываться с нами ночные тати не решились. Засада действительно была, и ждали в ней наверняка лишь одного меня — легкую, как им казалось, добычу.

— Не преследуйте их! Еще в засаду попадете! — выкрикнул я, одергивая казаков.

— Как крысы разбежались, — довольно усмехнулся Пётр, выезжая из темноты и невозмутимо поглаживая бороду. — Да и вы, ваше благородие, не сплоховали. Подстрелили одного, воно как ковылял. Нынче, если что и познать сможем, кто был.

— Спасибо, братцы. Вы нынче не только меня спасли, но и Отечеству нашему немалую услугу оказали, — выдохнул я. — Представляете, станичники, что будет, если мы целую роту вооружим теми новыми штуцерами?

Было видно, что мои слова находят живой отклик в их душах. Кто-кто, а эти вояки уже настрелялись на своем веку и с ходу оценили возможное значение штуцеров и новых пуль. В казачьем понимании ведения войны подобное смертоносное оружие куда быстрее найдет свое применение. Казаки в этом плане народ более гибкий, они не зациклены на муштре и устаревших линейных тактиках.

Вот с ними мне и было бы неплохо поработать. Вылепить из этих лихих рубак такой отряд, чтобы один только слух о нем наводил животный ужас на французов и всех их союзников. И было бы очень неплохо для начала обкатать этих ребят в настоящем деле — где-нибудь там, на бескрайних просторах Османской империи.

Ну почему я не попал в тело какого-нибудь генерала? Да, роль наставника мне по душе, я умею это делать. Но с моим характером эта профессия хороша лишь для спокойного, мирного времени. А когда перед страной встают угрозы самому существованию русской державы — тут я, и такие как я, наверное, должны первыми хвататься за оружие, а не стоять у доски.

Вскоре мы уже были дома. Осторожно поднялись на второй этаж. Благо, что Андрюша уже крепко спал, а Алексей старательно делал вид, что спит. Домочадцы не отсвечивали, кто-то мирно посапывал в уголочке одной из дальних комнат. Уж не знаю, почему здесь никто никогда не запирался изнутри — наверное, это какой-то неискоренимый пережиток прежней жизни в тесных, однокомнатных помещениях.

Пока мы поднимались наверх, проходя комнаты, Настя шла первой. Я же, задержавшись, наглухо закрыл входную дверь на все засовы. Более того, поднатужившись, придвинул к ней тяжелый комод, стоявший в прихожей. Незаметно от жены сунул за пояс большой нож и проверил пистолет.

Мало ли. А вдруг те лихие люди, которых давеча разогнали казаки, решатся на отчаянное злодейство и все-таки полезут в дом?

Впрочем, рассуждая здраво — это вряд ли. Я почти уверен, что кто-то — и скорее всего это именно Кольберг — решил сыграть по-тихому. Быстро напали в подворотне, оглушили, забрали деньги и растворились во мраке. И всё: я остаюсь у разбитого корыта, опозоренный, да еще и должен всему Ярославлю огромные суммы, при этом не расплатившись даже со старыми долгами. Идеальный план устранения конкурента.

А еще и о какой тогда дуэли может идти речь? Придет кто-то от баронессы, скажет, что мол, весь Ярославль узнает, что я деньги проиграл. Ищи потом правды, доказывай, что уважаемая в городе вдова врет.

А вот так, чтобы нагло ломиться в жилой дом, стрелять, поднимать на уши соседей и устраивать целое сражение — на это они не пойдут. Слишком много шума. Но расслабляться нельзя. Жизнь научила меня, что всегда нужно быть готовым даже к самым последним безумствам.

— Устал? — спросила Настя.

И тон ее был, не предполагавший ответа «да».

— Для тебя всегда свеж и борд, — сказал я.

— То-то! — сказала Анастасия.

Потом мы, глядя другу другу в глаза, стали раздеваться. А потом… И куда делась усталость. Мы предавались любви. Страстно, самоотверженно, без стеснений и предубеждений. У любимых нет преград и запретов. И сегодня ночью мне это демонстрировали. И я был готов умереть за эту женщину, за то, чтобы быть с ней. И не только в такие моменты страсти, но всегда. Есть такое, что человек либо твой, либо чужой. Настя — МОЯ.

Два дня прошли в сущей суете и пролетели мною практически незамеченными. Когда есть чем всерьез заниматься, когда каждая минута на счету и расписана от рассвета до заката, остается только искренне удивляться, насколько стремительно, песком сквозь пальцы, утекает время. А ведь в моем плотном графике за эти двое суток еще не было ни одного официального урока!

Гимназия пока не работала. Но кипела работа по подготовке к открытию экспозиции в музее. Скоро же приезжает Голенищев-Кутузов.

Стало ясно, что даже по возвращении господина Соца, местного преподавателя, чье место на кафедре я временно замещал, у меня останутся часы. Судя по тем едва уловимым изменениям в отношении окружающих, я как будто бы уже перестал числиться в статусе неблагонадежного, опального человека. И тот самый класс, который я успел окрестить своим любимым, скорее всего, останется за мной насовсем.

— Их? Да забирайте вы их ради бога! Конечно, берите! — именно так, с облегченным выдохом, отреагировал господин Соц на мою просьбу оставить мне кураторство над этими ребятами. — Ужасное общество в этом классе. Не находите?

Я не находил. Напротив, там в большинстве личности.

И тогда я, навещая этого почтенного преподавателя на дому, не совсем понял причину его радости и такого отношения к тому классу. Отчего он так счастлив избавиться именно от этого, вполне себе перспективного класса? Из-за того, что там учится заучка Захар, который вечно тянет руку? Или из-за того, что там числится вечно витающий в облаках, неуравновешенный Егор, с его непонятными, темными проблемами с дядюшкой, которые я, кстати, твердо вознамерился помочь парню решить? А может, из-за того, что в этом классе сидит младший сын купца Самойлова? Старший-то его отпрыск, как оказалось, благополучно обучался в престижном Демидовском лицее, а вот с младшим вечно возникали какие-то трения.

Сам же господин Соц уверенно шел на поправку. Его лечащий врач, доктор Берг, всё же рискнул и провел ту самую новаторскую операцию, на которую я его уговорил. И это, признаться, в моих глазах делало хирургу огромную честь. Рисковать репутацией в такие времена дорогого стоит. Ему пришлось заново, вживую ломать пациенту неправильно сросшуюся ногу, а потом, стиснув зубы и игнорируя крики боли, при помощи предложенного мною гипса намертво зафиксировать перелом.