Рядом со мной, вжимаясь в стылую кирпичную кладку, тяжело дышали Демьян и Потап. Два самых дюжих, самых смышленых парня из моей личной «Республики Шкид» — ватаги беспризорников, из которых я шаг за шагом ковал настоящих людей. И, как показывала практика, неплохих диверсантов.

Я поднял руку, приказывая замереть. Прислушался к хрусту снега, осторожно выглянул из-за угла приземистого здания, оценивая расстановку сил. Трое у главных ворот, двое по флангам. Идеально.

Я повернулся к своим воспитанникам и скупыми, отработанными жестами раздал цели. Молодые, но уже опаленные жесткой наукой бойцы лишь коротко кивнули. В их глазах не было страха — только азарт хищников. Задача предельно ясна.

Я шагнул из укрытия первым.

Бесшумно, скользя по натоптанному снегу, словно тень, я начал стремительно сокращать дистанцию до часового у дверей склада.

Глазастая Марфа, умница девочка, краем глаза заметила наше движение. Чтобы окончательно приковать к себе взгляды охраны, она звонко ахнула и картинно распахнула свой куцый полушубок. Под ним оказался сарафан, сидевший настолько строго по талии, что точеная девичья фигура предстала перед изголодавшимися по женскому вниманию служаками во всем своем великолепии.

Куда уж там было смотреть по сторонам! Какая охрана периметра?

Оставалось два резких, пружинистых шага.

Казак, стоявший у тяжелой дубовой двери, что-то почувствовал. Инстинкт заставил его начать поворачивать голову, рука дернулась к перевязи, но было поздно. Я рванулся вперед, и мой клинок с коротким, глухим стуком вонзился ему прямо в грудь.

Деревянный…

Конечно же, деревянный. Ибо всё происходящее — лишь кульминация масштабных учений, которые мы затеяли еще неделю назад. А сами учения — результат спора и недоверия к моим начинаниям со стороны того, чья поддержка жизненно необходима. Полковник Ловишников в своей манере правдоруба выступал главным критиком всего «рукомашества недорослей».

Между тем, казак, получив весьма чувствительный, хоть и абсолютно не смертельный тычок в ребра, охнул, вытаращил глаза и уже набрал в грудь воздуха, чтобы поднять тревогу. Но моя ладонь жестко захлопнула его рот.

— Не можно. Условия учений, братец. Ты убит, — жарко прошептал я прямо в ухо поверженному часовому.

Я убрал руку. В глазах здоровенного детины плескалась такая жгучая, невыносимая тоска, что мне на миг показалось: он предпочел бы получить настоящий удар сталью, чем сносить этот позор. Ведь он только что подвел весь свой полк. Подвел подполковника Козлевича, который оказался в Ярославле проездом, и полковника Ловишникова, по чьей слезной просьбе я вообще ввязался в эту игру.

А игра стоила свеч. На кон была поставлена моя репутация и пятьсот полновесных рублей — огромные деньги. Я поспорил с господами офицерами, что смогу взять охраняемый стратегический объект, даже если казаки будут заранее знать о готовящейся атаке.

Секрет крылся в психологии. Я выждал ровно три дня. Трое суток охрана не смыкала глаз, ждала нападения из каждой тени. А потом адреналин пошел на спад, пришла усталость. Тем более, что то там ветка сломается, казаки дернутся, а все спокойно. То крик какой… И так все им надоело. А тут еще и девица. Ну знамо же дело, что везде, ну кроме как в станицах казачьих, бабы доступны. И вот эта шибко приглядная девица крутится.

Время шло стало казаться, что противник струсил. Бдительность притупилась.

Справа и слева раздалась возня. Демьян и Потап сработали как часы: скрутили своих «клиентов» споро, жестко и не проронив ни единого лишнего звука.

Путь свободен. Мы скользнули внутрь склада.

Всё. Цель достигнута. В реальных боевых условиях прямо сейчас в темные углы полетел бы горящий трут, щедро политый маслом, и неприятель навсегда лишился бы запасов пороха и провианта, а стратегический склад взлетел бы на воздух.

— Всё! Учения окончены! — зычно выкрикнул я, распахивая двери и выходя наружу.

В руке я держал факел. Правда, незажженный — от греха подальше. Случись конфуз, полыхнет так, что до конца жизни не расплачусь с казной. Склад-то действительный. Полк гусарский переводят в Ярославль, это тот, где служит барон Кольберг. Удивительно, что полк еще не в полном составе, а на складе уже есть чем поживиться.

Казаки из оцепления, включая тех, что всё еще пускали слюни на Марфу, разом обернулись. Осознание катастрофы отразилось на их обветренных лицах. Кто-то в сердцах сочно, многоэтажно выругался, срывая с головы папаху и швыряя ее в снег.

Я же, небрежно поигрывая деревянным ножом, с видом абсолютного победителя направился к штабной избе. Там господа казачьи командиры прямо сейчас должны были мучительно переходить из стадии «вчера было хорошо» в стадию «надо бы опохмелиться».

Ловишников-младший, Аркадий Игнатьевич, вышел на крыльцо в накинутой на плечи шинели. Он щурился от яркого зимнего солнца и смотрел на меня с полнейшим, искренним недоумением.

— Позвольте… Ты же должен быть сейчас на уроках со своими оболтусами! Я это точно узнавал, у меня верные люди! — выпалил он, и в его тоне скользнули оправдательные нотки. — Потому и не бдительны казаки-то.

Я остановился у крыльца, смахнул снежинку с рукава и усмехнулся:

— А я ввел вас в заблуждение, Аркадий Игнатьевич. Военная хитрость. Урок в моей школе действительно идет прямо сейчас. Строго по расписанию. Вот только меня там нет.

— Как это? — опешил Ловишников.

— У нас сегодня, знаешь ли, День самоуправления, — я с удовольствием наблюдал за тем, как вытягивается его лицо. — Лучшие ученики несколько недель тайно готовили интересные уроки. Я у них принимал эти уроки, поправлял, помогал. И теперь они, под бдительным присмотром надзирателей, учат других. А я тем временем пришел за своим выигрышем.

Я улыбнулся и все же похвалил Аркадия. Ведь, действительно же проявил смекалку и должное рвение. Узнал мое расписание. Значит кого-то попросил об этом. Уж точно Егорка, или кто иной из моих любимчиков в гимназии, сдали бы любого чужого, кто расписанием будет интересоваться. Такой уговор с ребятами, которые с превеликим удовольствием играют в шпионов. Но мало ли… сегодня игры, завтра дипломатическая работа и тоже игры, но ценою в безопасность страны.

Аркадий Игнатьевич пожевал губами, посмотрел на понуривших головы часовых, на незажженный факел в моей руке и вдруг как-то по-мальчишески, криво улыбнулся.

— А ведь мы думали, ты ночью пойдешь… Всю ночь глаз не смыкали, патрули удвоили, — он покачал головой. И в его голосе, сквозь досаду проигравшего, явственно прозвучало искреннее восхищение.

Хотя, признаться честно, куда бы он теперь делся? Пари есть пари, господа офицеры.

А ведь на кону стояло именно это. Пятьсот рублей были лишь звонкой наживкой, блесной, на которую я ловко поймал казачье самолюбие. Когда мы прошли в жарко натопленную избу, где уже витали густые ароматы щей, печеного мяса и сивухи, я на глазах у изумленного Ловишникова решительно отодвинул от себя тугой кожаный кошель с выигранными ассигнациями.

Денег от него я никаких не потребовал. Вместо этого я выставил свой, заранее заготовленный ультиматум: в качестве платы за проигрыш полк выделяет мне толкового, не закостенелого умом есаула, да хоть бы и урядника и пару десятков казаков. Тех, кто помоложе да покрепче. Из тех, конечно, кого из полка на ротацию на Дон посылали.

И может не случилось такого, но казачьи песни… еще и взятый мной, так сказать «на реализацию» алкоголь. Все это растопило сердца казаков. И подполковник пошел на должностной подлог.

И вот эту горячую степную казачью кровь я с превеликим удовольствием собирался учить. Учить безжалостно, по лекалам будущего, ломая старые привычки и выковывая новые рефлексы. Причем тренировать их я планировал бок о бок с нашими недорослями из «Республики Шкид». Сплав казачьей лихости, их врожденного умения держаться в седле, с волчьей, уличной хитростью моих беспризорников должен был дать поистине взрывоопасный результат.