— Француз наше зерно, пеньку да лен не покупает, ему без надобности! А англы всё подчистую скупали, золотом платили! — не унимался Оловянишников, нервно теребя пуговицу. — Разоряют нас эти союзы!

— Господа, — я позволил себе легкую улыбку и чуть понизил голос, чтобы нас не услышали посторонние. — Оставим высокую политику государям. У меня к вам будут сугубо деловые предложения. Не откажете после выслушать?

При слове «деловые» купчины мгновенно преобразились. Вся грусть по судьбам родины разом слетела с их лиц, уступив место холодному, настороженному прагматизму. Они, наверное, до этой секунды думали, что я тут с ними лясы точу исключительно по доброте душевной, выказывая уважение. Может, отчасти и по доброте. Но и по делу тоже. Коммерция иллюзий не терпит.

— Изнова зерно с поместья продать желаете в обход казны? — тут же пошел в наступление Оловянишников, демонстрируя свою осведомленность. — Так землицы-то у вас, барин, почитай что и нет. Знаем мы ваши обороты. И зерна не будет. Кто-то, кому уже отказали, попросили вас обраться к нам?

— Ни зерно, ни пеньку со льном я вам продавать не собираюсь, — отрезал я.

— Мед, стало быть? Воск? — не унимался хваткий Иван Порфирьевич, под тяжелое, неодобрительное качание головой старика Пастухова, которому эта юношеская торопливость претила.

— А вот с медом, коли интерес есть, я вам потом отдельно подскажу, что да как можно сладить на пасеках, дабы добывать его втрое больше прежнего. Но сейчас другие дела у меня к вам будут, господа, — я выдержал паузу, заставляя их подобраться. — Хотел я попробовать с вашими капиталами одно новое оружие в серию пустить.

Купцы замерли. В глазах их читалось искреннее недоумение. Оружие… Да отродясь они таких дел не вели! Зачем им, солидным людям, менять уже давно освоенные, прибыльные ниши в экономике? Да и как оружие делать-то? Разве на это не нужно отдельное разрешение?

Но, с другой же стороны… В их головах с бешеной скоростью защелкали костяшки невидимых счетов. Если война с французом точно будет, а она будет, то открываются возможности очень даже лихо провернуть дела. Купить или произвести ружья сейчас, к примеру, да продавать казне в два, а то и в три раза дороже, когда грянет гром и государству припечет. Золотая жила!

Пастухов крякнул, разгладил бороду и, оттеснив плечом молодого Оловянишникова, веско произнес:

— Вот что я вам скажу, господин Дьячков… Приходите-ка вы ко мне завтра на обед. Накормим вас как следует, стерлядочку подадут, пироги, чайком побалуемся. Там, в тишине, да в кабинете, и погутарим обстоятельно, что к чему. Неча такие сурьезные разговоры в эдаком балагане говорить, — он обвел презрительным взглядом порхающих по залу дворян, — да еще и опосля выпитого французского вина. Разум ясный нужон. Жду завтра в полдень.

— Господа, — к нам подошла Настя.

Она изобразила книксен, посмотрела исподлобья, стрельнула своими пронзительными глазками. Вот же ведьмочка. А купечество поплыло. Они тут без своих жен, явно провожают взглядами многих дворянок. А тут лучшая из них.

— Вот, дорогая, нас пригласили на обед, — сказал я, потом обратился ко всем купцам разом: — господа, был рад поговорить. Выйдет продолжить нашу беседу, буду рад.

Оставив пока в покое купцов. У них теперь есть о чем «погутарить», я направился через зал к полковнику Лавешникову.

— Любовь моя. Понимаешь же, что мне нужно решить многие вопросы? — спросил я Настю, взяв ее за руку.

— Я буду нема, словно рыба, — улыбнулась она. — Или нет… Занимайся делами. А ко мне подойдет Аркадий Игнатьевич. Ты не против?

— Нет, не против. Ты умная дама, глупостей не наделаешь. А в остальном… — я посмотрел прямо в глаза своей будущей жене. — Мы должны доверять друг другу. Без этого нельзя.

Вот сейчас бы прильнуть к ее губам, но общество осудит. То общество, где мужчины уже завтра могут вернуться в свои поместья и там париться в бане с десятком девиц… Но осудит.

Мне было жизненно необходимо, чтобы хоть кто-то из авторитетных, уважаемых в обществе людей немедленно, публично поддержал мои начинания. Я был почти уверен, что свои сколько-то рублей принц Георг даст на Фонд. Но он сделает это с усмешкой, всем своим вальяжным видом демонстрируя свету, что он не столько жертвует серьезные деньги на святое дело, сколько играет в забавную, снисходительную шутку с местным чудаком.

А мне, кроме венценосного покровителя, нужны были те, кто даст деньги искренне. И потянет за собой остальных.

По пути я бросил короткий взгляд в сторону окон. Там неподалеку моя Анастасия весьма весело, с оживленной улыбкой общалась с молодым Аркадием Игнатьевичем. Быстро же мой секундант и товарищ подошел к Насте.

Обычного жениха это могло бы насторожить или даже уколоть ревностью, но я лишь холодно зафиксировал этот факт в уме. Я был уже достаточно уверен в Насте и считал, что никаких проблем или ударов в спину с этой стороны последовать не должно.

Девочка умна и знает цену своему положению. А если вдруг я каким-то образом катастрофически ошибся, неправильно расценил характер и отношение к себе моей будущей жены — что ж, лучше разочароваться сейчас, на берегу, чем потом кусать локти, будучи связанным венцом.

— Господин полковник, — подойдя к старшему Ловишникову, я не стал разводить политесы и ударил сходу. — Вы поддержите меня перед обществом, если прямо сейчас прозвучит то, что я основываю Общество вспомоществования русской армии и флоту?

Старый служака удивленно приподнял густые брови.

— Расскажите толком, что вы имеете в виду, сударь! И об этом ли вы сейчас так долго и таинственно шептались с генерал-губернатором? Одобрил ли Его Высочество вашу затею? Что это за зверь такой, Общество такое?

Я кивнул и предельно кратко, по-военному четко, без лишней лирики, словно зачитывал рапорт вышестоящему командованию, поведал ему суть создаваемого фонда и свои планы на закупку экипировки.

— Понимаете ли вы, — полковник нахмурился, глядя на меня со смесью уважения и сомнения, — что ваша нынешняя, скажем так, скандальная репутация в обществе категорически не соответствует тому масштабному и чистому делу, за которое вы хотите взяться? Вам не поверят. Решат, что это афера.

Это был закономерный, правильный вопрос от умного человека.

— Да, понимаю, — жестко ответил я. — Но вы сами сегодня пробовали в деле те штуцеры и те новые пули, которые, клянусь вам, способны изменить ход любого сражения. Готов ли я рискнуть своим и без того шатким именем ради того, чтобы эти винтовки оказались в войсках? Ради величия государя и спасения Отечества — да, готов! Но у меня есть встречный вопрос. Могу ли я просить вас о том, чтобы вы, руководствуясь исключительно теми же высокими порывами, согласились выступить главным и постоянным ревизором этого Общества? Тем самым неподкупным человеком, который будет лично проверять каждую копейку и публично удостоверять, куда расходуются собранные средства?

— Винтовки? Весьма занятное название штуцеров. В остальном… Я сомневаюсь…

— Не нужно сомнений, господин полковник, я не подведу. Но такие штуцеры могут быть в отряде вашего сына. Спасет ли ему это жизнь в будущей войне? ДА, — сказал я.

Я бил наверняка. Знал, еще на полигоне успел внимательно разглядеть то, что полковник, несмотря на свою добровольную отставку, всей душой рвется обратно, в бой. Он бы с радостью подал прошение о возвращении в действующую армию. Но была одна проблема.

Его правая рука почти не сгибалась в локте. Старая, тяжелая рана. Ловишников этот свой недуг настолько удачно и привычно скрывал в светском общении, что заметить увечье можно было лишь там, на стрельбище, присмотревшись к специфической моторике его движений. Полковник, несмотря на то что выглядел вполне себе моложаво, имел богатырское сложение и светлый ум, позволяющий успешно вести в бой целый полк, лично участвовать в кавалерийской рубке больше не мог.

И, видимо, для прирожденного казака, привыкшего рубить с плеча, эта проблема стояла в разы острее и больнее, чем для любого другого штабного офицера, который вполне мог бы отсидеться в тылу при обозах, не участвуя в атаках. Ему нужна была своя война. И я сейчас давал ему эту войну, вкладывая в его искалеченную руку финансовое оружие. Но такое, что способно трансформироваться в оружие реальное, что защитит его сына.