В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

Как там говорил незабвенный Воланд в моем двадцатом веке? «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

Получается, что прямо сейчас у меня в руках оказался козырь, способный кардинально изменить мою ситуацию. Я мог попросить всё что угодно. Но… этого делать было категорически нельзя.

Нельзя было с порога требовать от Салтыкова, чтобы он решил мои проблемы с Карамзиным или надавил на тверского генерал-губернатора принца Ольденбургского. Нельзя было жаловаться всесильному графу на то, что местная общественность сживает меня со свету, а полиция только и рада этому обстоятельству, ожидая, когда меня прирежут бандиты.

Ничего из этого просить было нельзя. Для себя лично — нельзя. Мелко. Пошло. Не поймет.

Он, возможно, и сделает. Бросит кость, выполнит просьбу, спасая лицо перед светом, — и на этом наше знакомство закончится. В долгосрочной перспективе я потеряю мощнейшего покровителя, превратившись в его глазах в очередного просителя-мещанина, выменявшего геройский поступок на тепленькое местечко.

— Ваше сиятельство… — медленно начал я, тщательно подбирая интонацию.

— Сергей Фёдорович, давайте без лишних чинов, — неожиданно мягко перебил меня старик, ставя чашку на стол. — Всё же мы здесь наедине, в домашней обстановке. Да и не пристало такому… незаурядному человеку, как вы, да еще и спасителю моей жены…

Граф замялся на секунду, подыскивая слова. Что именно «не пристало», он так и не сформулировал. Риторика, несмотря на его высокий пост, явно не была его сильной стороной. Но я знал о нем другое. Этот человек много лет возглавлял Военную коллегию. Он знал об армии, о логистике, о снабжении и управлении империей если не всё, то почти всё. У него был ум стратега, а не златоуста.

И если такой человек стоит у руля государства в преддверии неизбежной войны с Бонапартом…

— Николай Иванович, — я выдержал паузу, посмотрел ему прямо в глаза и произнес ровным, спокойным голосом: — Я хотел бы, чтобы вы выполнили одну-единственную мою просьбу.

Лицо Салтыкова на мгновение дрогнуло. Я успел заметить, как в его молодых глазах промелькнула и тут же погасла не совсем радостная эмоция — тень разочарования. Он ждал. Ждал, что сейчас этот провинциал назовет сумму в ассигнациях или попросит доходное место в таможне. Старик мысленно уже потянулся за кошельком.

— Я вас внимательно слушаю, — сухо, с легким холодком в голосе отозвался граф.

— Просьба моя такова, — я слегка подался вперед. — Я прошу вас… не делать для меня лично ровным счетом ничего. Ни денег, ни чинов мне от вас не нужно.

Брови председателя Государственного совета медленно поползли вверх.

— Ваше сиятельство… — я выдержал паузу, посмотрел ему прямо в глаза и произнес ровным, спокойным голосом: — Я хотел бы, чтобы вы выполнили одну-единственную мою просьбу.

Лицо Салтыкова на мгновение дрогнуло. Я успел заметить, как в его молодых глазах промелькнула и тут же погасла не совсем радостная эмоция — тень разочарования. Он ждал. Ждал, что сейчас этот провинциал назовет сумму в ассигнациях или попросит доходное место в таможне. Салтыков явно не особо горел желанием исполнять мои личные просьбы, видимо, считая, что вмешательство в судьбу какого-то уездного учителя-дворянина, пусть и спасителя супруги, не к лицу председателю Государственного совета.

— Я вас внимательно слушаю, — сухо, с легким холодком в голосе отозвался граф.

Я набрал в грудь воздуха и четко, почти по-военному, выпалил:

— Возглавьте Фонд вспомоществования армии и флоту!

Салтыков вздрогнул. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. Или, скорее, так, словно внезапно разгадал тайну, которую я отчаянно пытался скрыть. Холодок мгновенно слетел с его лица. Граф откинулся на спинку кресла, покрутил головой и глубоко задумался, постукивая сухими пальцами по подлокотнику.

— Расскажите мне, сударь, что это за фонд такой и чем вы там удумали заниматься? — предельно серьезным, даже несколько недовольным тоном произнес Николай Иванович.

Естественно, я в мельчайших подробностях обрисовал ему всю картину. Я рассказал, как вижу структуру и развитие фонда, объяснил, что если во главе встанут люди масштаба графа Салтыкова, инициатива мгновенно выйдет на совершенно новый, государственный уровень.

Говоря всё это, я тщательно подбирал слова. Я ходил по тонкому льду, стараясь обходить острые углы по широкой дуге, чтобы, не дай бог, не задеть самолюбие старика. Ведь Николай Иванович еще совсем недавно, по историческим меркам, занимал пост президента Военной коллегии, фактически — военного министра. Он лично отвечал и за устройство русской армии, и за ее снабжение. Для любого чиновника его ранга само предложение создать какой-то «дополнительный фонд на нужды армии» звучало бы как оскорбление, как прямое обвинение в казнокрадстве или некомпетентности интендантского ведомства.

— Поймите меня правильно, Николай Иванович, — мягко стелил я. — Регулярные полки в армии укомплектованы превосходно. И не без вашего участия в том. Усилиями Военного министерства они оснащены всем необходимым. Но что мы будем делать, если масштабы грядущих событий потребуют немедленного создания народного ополчения или формирования полков ландмилиции? Казна не приспособлена под такие траты.

Брови Салтыкова взлетели вверх.

— Это с кем же вы, простите, собираетесь воевать, Сергей Фёдорович, что аж ландмилицию скликать придется? — в его голосе прорезался сарказм. — Уж не считаете ли вы, что французский император всерьез решится напасть на нас? После Тильзита?

— Считаю. И вот почему, — твердо ответил я и начал, в который уже раз за эту свою новую жизнь, выкладывать на стол аргументы.

Я приводил железобетонные доводы, доказывая, что экзистенциальное противостояние между Францией и Российской империей просто неминуемо. Континентальная блокада душит нашу торговлю, Наполеон стягивает войска к герцогству Варшавскому, а русская дипломатия трещит по швам.

— Более того, война уже началась, ваше сиятельство! Только пока на страницах газет. Почитали бы вы, Николай Иванович, французские издания — «Moniteur universel» или «Journal de l’Empire». Почитали бы, как они там нынче поносят нашего благословенного государя императора и всю Россию в придачу! — горячился я.

Между прочим, я действительно искренне не понимал, почему в России начала тысяча восемьсот одиннадцатого года эти газеты практически не распространяются и не обсуждаются в высшем свете. У меня складывалось стойкое убеждение, что власть имущие в Петербурге просто хотят оттянуть неизбежное. Они живут по страусиному принципу: если проблема не обсуждается в гостиных, значит, ее не существует.

Я же, будучи в прошлой жизни доктором исторических наук, прекрасно помнил эти французские газеты и журналы, издававшиеся аккурат в начале 1811 года. Я даже как-то писал монографию о том, что масштабной информационной войны перед вторжением было не избежать, и что неизбежность столкновения стала очевидной для внимательного аналитика именно к январю-февралю одиннадцатого года.

Салтыков слушал меня не перебивая. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

— Признаюсь, я таких газет не читал, — медленно, процеживая слова, произнес он. — Но я непременно выпишу из Парижа свежую прессу. И тщательно проверю ваши слова, сударь.

Он замолчал, сверля меня тяжелым взглядом, а затем добавил, как отрезал: — Но что касается вашей просьбы… Я не буду председателем фонда попечения.

Удар под дых.

Признаться, я был ошарашен. И огорчен, и даже обозлен этим резким, безапелляционным отказом. Казалось бы, я прошу не для себя! Я предлагаю ему невероятный инструмент влияния, возможность вновь послужить Отечеству, овеять свое имя новой славой спасителя отечества в трудную годину! А он…

И тут я заметил странное. Тонкие губы старого графа дрогнули, и на его изрезанном морщинами лице проступила едва заметная, хитрая усмешка. Лис решил поиграть со мной. Он явно хотел донести до меня что-то иное.